для кисточек очень хороша, - смущенно пояснил Саша, потом задумался и полюбопытствовал: - Слушай, а тигры - бродячие животные? Вернее, кочевые? - Да как тебе сказать? Не очень. Как привяжется к одному месту, так и бродит вокруг. Губкин очень серьезно уточнил: - Это точно? - А что это тебя так волнует? - удивился Вася. - Значит... Значит, и наши ребята, и ребята с восьмого поста могут напороться на... этого? - Да уж... Раз появился, значит, можно наскочить. - А он на людей нападает? - Удэгейцы говорят, нападает. Когда голодный. Или когда раздразнят. Вообще-то он старается уйти от людей. - Все-таки, значит, нападает... Вот так пойдет кто-нибудь по тропке, а он по ней шествует, - вслух размышлял Саша и решил: - Нужно его спугнуть! Пойдем попробуем догнать. Вася недоверчиво покосился на него, вздохнул, потом тряхнул головой: - Верно! Спугнуть нужно. Только пойдем не по тропинке, а заберемся чуть выше. Сверху будет видней. - А если и он выше поднимется? - Да нет, тигры держатся поближе к воде. К ней всякие животные на водопой ходят, он там и охотится. И потом он же, как кошка, сквозняка не любит, А на, сопках ветра больше. Они поднялись на склоны сопки и осторожно пошли вдоль опушки подступающего к тропинке разнолесья. С полкилометра они двигались вдоль реки, часто останавливаясь и рассматривая долину. Там все было спокойно. - Нет, так у нас ничего не выйдет, - заявил Губкин. - Пожалуй, нужно найти место, где зверь свернул с тропки, - озабоченно сказал Вася. - Ты иди и следи за мной. А я спущусь вниз и еще раз проверю следы. Губкин снял предохранитель с затвора автомата и осторожно, стараясь не шуметь, двинулся вперед, неотрывно наблюдая за мальчиком. Из леса, привольно раскинувшегося на пологом склоне сопки, показалась еле заметная тропка, пробитая копытцами оленей и диких коз. Она кружила между могучими неохватными дубами, все еще не сбросившими темно-зеленой листвы, и высоченными тополями, группками росшими возле водостоков. Тропка скользила вниз по язычку-отрогу к реке, и Саша стал спускаться по ней, чтобы быть поближе к Васе. Звериная тропа неожиданно скрылась в густейших кустарниках, зеленым тоннелем провела Губкина через пахнущие пашней и грибами водостоки и вывела на тропу вдоль столбов, Самым удивительным было то, что и Саша, и Вася несколько раз проходили мимо выхода из этого звериного тоннеля и ни разу не заметили его. Теперь же Губкин ясно видел не только выход из-под одного зеленого свода, но и вход под другой Там, в сумерках, как осколки солнечных лучиков, трепетали на легком ветерке-дыхании ослепительно-яркие оранжево-желтые тигриные шерстинки. - Вася! Лазарев! - закричал Губкин. - Ну чего кричишь? - недовольно отозвался Вася. - Испугаешь ведь. Оказывается, он тоже спустился со взгорка и шел по тропинке. Губкин молча показал ему на вход в зеленый тоннель. Даже наметанный взгляд молодого таежника не сразу увидел его. Вася обрадовался и сразу же насторожился: - Пойдем или подождем? Все-таки тигр... Они в нерешительности постояли перед входом в тоннель и неожиданно взглянули друг другу в глаза: обоим в одно и то же время стало стыдно. Похоже было, что они струсили, и оба сразу решили загладить свою трусость подвигом или хотя бы смелым, решительным поведением. Вася первым сделал шаг вперед, но Губкин остановил его: - Подожди, у меня автомат. Так они и двинулись - впереди Губкин с изготовленным к бою автоматом, а за ним, уступом вправо, Вася с ружьем в руках. Тропка привела их на заливной луг, заросший густым, уже по-осеннему одеревенелым разнотравьем, у корней которого выбивались и подгон, и первые стрелки озимых трав. Все это сразу зашуршало и заскрипело под ногами, и связисты остановились. Неподалеку раздался сдержанный не то рык, не то хриплое мяуканье. Связисты повернули голову и замерли - метрах в тридцати - тридцати пяти стоял и смотрел прямо в их широко открытые и, вероятно, испуганные в эту минуту глаза большой, шелковисто поблескивающий на солнце черно-рыжий тигр. Над разнотравьем виднелись только его спина, широкая, с плавным прогибом посредине, и щекастая оскаленная морда. И как бы сам по себе, в полуметре от мощного, покрытого солнечными бликами крупа извивался и трепетал черный кончик хвоста. Как это ни странно, а именно этот живущий как бы сам по себе черный кончик больше всего смутил Губкина. Он казался ненастоящим. В нем было что-то неправдоподобно-кошачье, домашнее и совсем-совсем нестрашное. Первый испуг, неминуемый при встрече с грозным хозяином тайги, прошел и уступил место острому любопытству, к которому через секунду примешалось еще и беззлобное озорство. Захотелось крикнуть, свистнуть или сделать еще что-нибудь веселое, отчаянное, мальчишеское. Но чтобы сделать это, нужно было почему-то посмотреть на морду тигра. И когда Вася взглянул на нее, озорное настроение не то что пропало, а тоже как-то отошло в сторонку и притаилось. Тигр больше не рычал. Он щурился и широко раскрывал пасть, склоняя опушенную белыми бакенбардами красивую морду набок, так, словно подставлял зубному врачу больные зубы. А сами зубы, белые, редкие и поэтому особенно внушительные, вспыхивали солнечными бликами, и тогда становилось страшно. Такие это были зубы. - Стреляй! - тихонько прошептал Вася. - Стреляй! Губкин не мог стрелять. Было в этом молодом сытом звере столько могучей и в то же время изящной красоты, столько еще ленивой, непроявившейся силы и сдержанного, по-своему благородного гнева, что стрелять в него казалось невозможным так же, как броситься с ножом на картину, которая поразила тебя своей мрачной правдивостью. - Стреляй же, - молил Вася. Губкин не стрелял. Он просто смотрел на зверя. Ни страха, ни озорства, ни даже удивления он не ощущал - зверь был красив, и Саша любовался этой красотой. В какую-то секунду восторженный взгляд человека и настороженно-ленивый взгляд зверя встретились. Ни зверь, ни человек не могли сообщить что-либо друг другу, но, видно, у обоих произошла какая-то мгновенная перемена, потому что тигр перестал скалиться и больше не склонял набок свою красивую морду. А человек весь подобрался, подтянул автомат поближе к плечу, причем сделал это совершенно бездумно, как будто во сне отлежал руку и теперь устраивает ее поудобней. Тигр стал оседать и пропадать в разнотравье. Теперь он почти не скалился, морда его - напряженная, мужественно-красивая, с откинутыми назад ушами - еще несколько мгновений маячила над частоколом бурьяна, а потом скрылась. Но Саша все равно видел не зверя и его морду, а блеск зеленоватых - он был уверен, что именно зеленоватых, - жестоких глаз и по-прежнему не ощущал страха. Было только невероятное напряжение и озарение, словно каждая жилка в нем напряглась до предела, и поэтому он видел и понимал даже то, чего не мог видеть и понимать человек в обычном состоянии. Он понимал, что тигр присел для прыжка и для этого ему пришлось скрыться в траве. Он видел, как зверь растерянно открыл прищуренные глаза - прыгать неизвестно куда он не мог. Он видел, как тигр недовольно покривился, и понимал, что зверь мгновенно решил, точнее, подчинился древнему инстинкту: если на врага нельзя напасть - уйти от него. Все это Саша видел, хотя, честно рассказывая об этом впоследствии, сам признавал, что видеть и понимать всего этого он не мог. И тем не менее он видел и понимал. Тигр обиженно рыкнул и короткими неуклюжими прыжками побежал к реке. Ослепительная черно-оранжевая спина его замелькала между травой и кустарником. И тут опять выступило вперед то почти мальчишеское озорство, которое отступило было в сторонку и притаилось. И Вася и Губкин вдруг дико заорали, засвистели и, забыв обо всем на свете, побежали за хозяином тайги, как бегают уличные мальчишки за трусливой, приблудной собачонкой. Тигр мчался мощными стремительными прыжками, и догнать его было невозможно. Только на одно мгновение он задержался перед тихой и мелкой в этом месте рекой, но, сжавшись в тугой комок, красиво взметнулся над водой и зарослями. Однако сил у него не хватило. Раздался звучный всплеск, сердитый рык, и зверь, выскочив из реки, помчался дальше. Губкин и Вася увидели только круп зверя и, не раздумывая, все в том же припадке отчаянного озорства бросились в реку. Проваливаясь в ямы по шею, захлебываясь, они выбрались на другой берег и, уже задыхаясь, побежали вверх по отлогому скату заречной сопки. Ветви хлестали по лицу, ноги скользили и путались в траве, но они все бежали и бежали. Дыхание становилось хриплым, запаленным, их оставляли силы, и все-таки остановиться они не могли. Преодолев крутой подъем, перевалив через неожиданный на горе, местами обрушенный земляной вал, они уже не побежали, а побрели по ровной, кое-где пересеченной водостоками плоской площадке, заросшей огромными дуплистыми липами и дубами. Метров через двести они наткнулись на почти отвесную скалу, из-под которой, позванивая, бил ключ. Притененная и потому матово поблескивающая струйка даже на вид холодной и чистой воды падала на камень и разбрасывала затаенно мерцающие брызги. Глядя на воду и на эти красивые брызги, связисты поняли, что больше всего на свете им хочется пить, а когда напились, то двигаться уже не смогли. Они выбрали место посуше у подножия трухлявой, но все еще могучей липы, разделись и разложили на пятнистых от теней солнечных прогалинках мокрую одежду. Ни о тигре, ни о собственных переживаниях они не говорили - что-то мешало им. Может быть, то самое мальчишеское озорство, которое привело их на склоны этой незнакомой сопки. Потом они прикинули, что времени до вечера еще много и можно как следует отдохнуть. Солнце стояло еще высоко, но в воздухе уже плавала та бодрящая свежесть, которая так хороша в осенних горах Приморья. Есть в ней что-то ослепительно-чистое, древне-мудрое, что заставляет по-особому взглянуть и на окружающее, и на самого себя. Но Сашу Губкина разбудила не эта свежесть. Он проснулся от неясной и неосознанной тревоги и словно ощутил на себе чей-то тяжелый, ненавидящий взгляд. Сердце билось гулко, во рту пересохло, и ощущение тревоги, даже опасности не покидало его. Он подтянул автомат, поднялся на ноги и осмотрелся. Все было тихо, покойно, красиво. И все-таки что-то смущало. Губкин покрыл скорчившегося от осенней прохлады Васю подсохшей гимнастеркой, оделся. Ощущение опасности не проходило. Причем это был не тот неосмысленный страх, который Губкин пережил в первую ночь у землянки. Нет, он явственно ощущал на себе чей-то взгляд - тяжелый и жестокий, но, сколько ни оглядывался, как ни следил за окружающим, ничего подозрительного не видел. Губкин обошел липу со всех сторон, осмотрел ее ветки, заглянул в пахнущее гнильем и почему-то кошками дупло, потом все расширяющимися кругами обошел почти всю площадку и ничего подозрительного не заметил. Во рту было все так же противно, и он пошел напиться свежей ключевой воды. Опираясь о покрытый сухими лишайниками бок скалы, из-под которой бил ключ, он сделал несколько глотков и зажмурился от зубной ломоты - вода была необыкновенно вкусна и очень холодна. Он покрутил головой и открыл глаза. Со скалы на него глянула высеченная из камня, залепленная лишайниками звериная морда. Саша посмотрел вниз и увидел, что вода падает на каменный выдолбленный водосток и течет по тщательно пригнанным друг к другу каменным плитам. - Вася! - закричал Губкин. - Довольно дрыхнуть! Давай сюда. НА ДРЕВНЕМ ГОРОДИЩЕ На седьмом посту все было спокойно. Вошедший в хозяйственный раж Андрей Почуйко перебрал все продукты и нашел для них место, расширил палатку и приготовил отличный обед. Замкнуто-спокойный Пряхин и слегка высокомерно усмехающийся Сенников вернулись несколько раньше Губкина и Васи и, умытые, сидели за столом. То прихрамывая, то подпрыгивая на одной ноге, Почуйко колобком перекатывался по лагерю и отрывисто, даже как будто сердито докладывал Пряхину о случившемся: - Фазаны, проклятые, как скаженные... Все с-под рук тянут. А звонить никто не звонит. Так только... проверяли - на месте или нет. А по линии? По линии разве разберешь? Сыпят шифровку, и только. Пряхин нахмурился. Осунувшийся за одну ночь и какой-то посеревший Лазарев мельком взглянул на него и опять занялся своим делом: он быстро и ловко сплетал какие-то нитки, тщательно протирая их воском. В это время появились возбужденные, радостные Губкин и Вася. - Городище нашли! - издалека закричал Вася. - Настоящее! Как это ни странно, больше всех был взволнован рассказом Сенников. Он сразу же пристал к Пряхину: - Пойдемте завтра туда, товарищ старшина! Первый раз Пряхин увидел молящие глаза Аркадия, но что-то не понравилось ему в них, и, хотя ему самому хотелось побывать в тех местах, он решительно сказал: - Менять участки сейчас не буду. Придет время - побываем. Вечером долго рассматривали схематический чертежик открытой Губкиным площадки, обнесенной земляным валом. Сдержанно-возбужденный Лазарев прикидывал, где могли быть жилые и общественные постройки, хранилища и боевые сооружения исчезнувшего поселения. - Чертова нога, - жаловался он. - Ведь как нужно было бы покопаться, как нужно... - А мы сами сделаем. Сами покопаемся, - горячился Вася, и Лазарев посмотрел на Пряхина. Старшина молчал. Он еще раз изучил чертежик и, вздохнув, решил: - Ладно... Но только так: линию контролировать. А для этого кроме обязательного осмотра через каждые два-три часа выходите и подсоединяйтесь. Чтобы быть на месте. В случае чего. Рано утром Почуйко осторожно разбудил Губкина и Васю, посадил их за стол и, пока они ели, смотрел на них так, как смотрит мать на повзрослевших детей - чуть грустно и в то же время с долей хорошей зависти, смешанной с гордостью. Даже склоненную набок голову Андрей подпер рукой как-то по-бабьи, выгнув кисть и поддерживая локоток. Он сам приготовил товарищам продукты на дорогу и проводил до взгорка. Прихватив лопаты, Губкин и Вася быстро прошли по линии до конца своего участка, созвонились со своим и соседним постами и уже знакомой тропкой-тоннелем прошли к реке. На другой берег они перебрались нагишом. Холодная осенняя вода ломила и корежила тело, но это не казалось неприятным, а, наоборот, веселило связистов. Синие, выстукивающие зубами дробь, они долго прыгали на берегу, стараясь побыстрее одеться, и смеялись друг над другом. Солнце уже вышло из-за главного хребта, роса быстро высохла, а в воздухе было еще прохладно и свежо. Копать землю было сущим удовольствием. Первые шурфы, пробитые в местах, указанных на чертеже Лазаревым, ничего не дали, хотя все они прошли так называемый культурный слой - почти полуметровую прожилку золы, полусгнивших костей и каменных осколков. Прежде чем начать соединение шурфов траншеями, Губкин решил сбегать на линию. Вася собрался идти вместе с ним, но Саша остановил его: - Не стоит - здесь недалеко. Я сам смотаюсь. Тайга уже не казалась ему таинственной и страшной, и он ушел, а когда вернулся, то застал Васю в самом конце площадки. Он прислонился спиной к отвесной скале и держал оружие наготове. - Ты что? - удивился Губкин. - Почему не копал? - Понимаешь, - огорченно и удивленно ответил паренек, - только начал копать, чувствую, смотрит на меня кто-то. Я и так, я и сяк. Не вижу никого, а чувствую - смотрит. Удэгейцы говорят: раз такое случается - берегись. Кто-то за тобой следит. Вася пристально смотрел в лицо Губкину и, увидев, что тот краснеет, покраснел и сам. - Нет, может, удэгейцы просто суеверны... Но, понимаешь... - Слушай, - перебил Саша, - у меня вчера, когда ты спал, точно так же было. Только я... промолчал. - Смотри-ка... Выходит, когда вдвоем - так ничего. Они повеселели и принялись за работу. Однако и траншея ничего не принесла. - Ладно, - почему-то рассердился Губкин. - Мы в другом месте начнем. Прежде чем приступить к отрывке новых шурфов, решили поесть и отдохнуть. Расположились под той же дуплистой липой, что и накануне. Солнце уже припекало, и связисты сняли гимнастерки. Вася лег на спину и, заложив руки под голову, стал фантазировать: - А вдруг мы все-таки найдем... клад. Представляешь, вытаскиваем какой-нибудь сундук или кувшин, а в нем - чего только нет. И золото, и драгоценности... - Он запнулся, потому что не мог назвать больше ничего интересного, привлекательного. Тогда он тряхнул головой и решил: - Нет, это не так важно. Представляешь - открываем мы с тобой вход в подземелье, а в нем - огромная библиотека древних рукописей. И там всякие исчезнувшие секреты. И где находятся богатые руды, и как их плавить, и как выращивать знаменитый женьшень, и как лечить всякие сложные болезни, и все-все... Ведь сколько утеряно на земле всяких интересных секретов! Да-да! Мне дядя рассказывал. Например - пустяк. Раньше умели делать изразцы, которые не трескались ни на морозе, ни на жаре и никогда не тускнели. А сейчас не умеют. И многое-многое другое. Или, например, в этих рукописях - описание давно исчезнувших народов, или, еще лучше, вдруг мы находим, в них рассказ о том, как на нашу землю прилетели люди с других планет. Губкин снисходительно слушал паренька, думал, что в свое время он тоже мечтал об этом, и поймал себя на мысли, что найти все это он не прочь и теперь, иначе зачем бы он возился с этими шурфами. На минуту он задумался, вспомнил свое детство и почти сейчас же ощутил странную тревогу. Он оглянулся. Справа от него, неподалеку от тропы, которую протоптали животные через древний вал, стоял вчерашний тигр. Он внимательно смотрел на людей, и черный кончик его хвоста медленно шевелился. Губкин осторожно подтянул автомат и, не спуская взгляда со зверя, стал подниматься на колени. На какое-то мгновение он встретился взглядом со зверем и не то что увидел, а ощутил, что тигр отвел взгляд. Хвост мотнулся, тигр оскалился и, прежде чем Губкин успел щелкнуть затвором автомата, медленно, величаво скрылся в зарослях. Губкин вскочил, сделал несколько шагов ему вслед, потом остановился и крикнул: - Васька, опять тигр! Лазарев вскочил на ноги: - Где? - Вот только что был здесь. И потом ушел в кустарник. - Неужели... Неужели это он за нами следит? - вслух подумал паренек. - Удэгейцы говорят, что, когда тигр не хочет оставлять место, он всегда начинает ходить сзади людей, кругами. Может, он и ходил? И оба невольно огляделись по сторонам. - Да нет, - решил Губкин, - он же появился как раз оттуда, куда убежал вчера. Губкин смело направился к звериной тропе и вдруг услышал отчаянный крик Васи: - Стреляй! Саша, конечно, не понял, куда и почему нужно стрелять. Он скорее инстинктом, чем разумом, решил, что Вася в опасности - ведь тигр ходит кругами, и, вскидывая автомат, быстро оглянулся назад. Тигра сзади не было, а на толстом дубовом суку он увидел чей-то извивающийся хвост, пятнистое тело и нестерпимо-зеленые, безжалостные глаза. Ни о чем не думая, не успев даже испугаться, он выстрелил. Стрелял Саша не прицеливаясь, и пули наверняка прошли бы мимо. Но как раз в то мгновение, когда он нажимал на спусковой крючок, пятнистый зверь оттолкнулся от дубового сука и бросился на Губкина. Зверь летел сверху и как бы сам наткнулся на веер автоматных пуль. Стремительное, но уже умирающее тело зверя с судорожно сжимающимися когтистыми лапами, с оскаленной пастью пролетело рядом с дернувшимся в сторону Губкиным, шлепнулось на землю и застыло. Прижатые к кошачьему черепу острые уши зверя с кисточками на концах выпрямились и опали. И в эту же секунду совсем неподалеку раздался грозный и в то же время испуганный рык. Саша быстро выпрямился и посмотрел в ту сторону, откуда он несся. Там шевелились кустарники, и между ними мелькала рыжая, с черным ремнем во всю спину тигриная туша. - Стреляй! Стреляй! - закричал Лазарев, охваченный ни с чем не сравнимым охотничьим азартом. Губкин не стал стрелять. Им овладело неожиданное спокойствие, уверенность в себе, в своих силах. Что-то старое, жившее в нем, подломилось и исчезло, а на его место пришло нечто новое, зревшее где-то в глубине души и словно ожидавшее своего часа, чтобы явиться и сразу укрепить молодого солдата. Лазарев не знал этого. Схватив свое ружье, укоризненно бросив Губкину: "Ну что же ты!", он помчался вперед за зверем, взбежал на вершину вала и дважды выстрелил. Заряды, конечно, не достали зверя, но, напуганный выстрелами, он прибавил ходу. Они встретились уже на тропке, когда хозяин тайги удрал далеко за реку. Тяжело дышащий, возбужденный, Вася едва успокоился, а когда подошел к пятнистому зверю и осмотрел его как следует, стал взахлеб рассказывать о том, как все это произошло. - Я, понимаешь, вначале хвост увидел! - кричал Вася. - Смотрю - извивается. Думал, змея. А потом вспомнил, что рыси всегда нападают только сзади. Губкин чувствовал себя намного старше восторженного паренька и, мягко, снисходительно улыбнувшись, уточнил: - И на человека? - О, это такой проклятый зверь - рысь! Да еще пантера Не только на человека, даже на автомашины и то нападают. Да-да! Не веришь? Вот приезжай к нам, там тебе расскажут. Если хочешь знать, так после войны, когда их особенно много развелось, на машины, которые ходили от деревни Ковалерово в тайгу, специально сажали автоматчиков. Да-да, отбиваться от рысей и пантер. И тигры набрасывались на машины. Честное слово! - Да верю, верю, - рассмеялся Губкин. - Теперь я понимаю, кто на нас смотрел. Рысь. - Точно, точно! - закричал Вася. - Тигр - молодой. Он, дурак, нас больше испугался, чем мы его. А эта за нами охотилась. - Конечно! - Ну, теперь все! - кричал Вася. - Притащим рысью шкуру, и пусть Почуйко не поверит, что мы тигра за хвост ловили! - Так мы и в самом деле чуть-чуть его не схватили... Только неизвестно, кто кого больше боялся - мы тигра или он нас! - Это верно! - обрадовался Вася. - Знаешь... - Да, кстати, о "знаешь", - все так же весело, но очень твердо сказал Губкин. - Давай договоримся на будущее: без моего разрешения не стрелять. Если, конечно, не чрезвычайное обстоятельство. Паренек сразу остыл и удивленно посмотрел на Губкина. - Ты понимаешь, какой сейчас переполох на посту? Ведь здесь тайга, мы охраняем линию. Понял? Ну, давай собираться. Пошли они все-таки не сразу - оставить великолепную шкуру не могли. Они подвесили рысь к тому самому суку, с которого она прыгала, и начали свежевать. Когда шкура была снята, Губкин предложил: - Давай-ка закопаем тушу в шурф, чтоб не смердела. Они сбросили тушу в шурф и стали закапывать Нажимая на лопату, Губкин оступился, и в шурф осыпался пласт земли, из нее выглянула и заблестела на солнце металлическая пластинка. Губкин поднял ее, осмотрел: ни ржавчины, ни раковины на матово поблескивающем металле не было. - Бохайский металл, - почему-то шепнул Вася. - Похоже, - сказал Губкин и спрятал пластинку в карман. - Давай поторапливаться. РАСКРЫТЫЕ ТАЙНЫ Выстрелы были услышаны не только на седьмом посту. Возвращавшийся с линии Пряхин тоже услышал их и, коротко приказав: "Бросок!" - экономной и спорой трусцой побежал к гарнизону. Мокрые от пота, запаленно дышащие, Сенников и Пряхин прибежали на пост и никого не застали. Озадаченный старшина крикнул: - Почуйко! - Та здесь я... - недовольно ответил Андрей откуда-то сверху. - Ничего, понимаете, не видно. Пряхин задрал голову. Почуйко сидел на верху двойного, с подпорками столба и смотрел в ту сторону, откуда донеслись выстрелы. Наблюдательный пункт понравился старшине - Андрей явно человек со смекалкой. Хвалить его Пряхину не хотелось - еще не известно, что случилось Он отрывисто спросил: - Кто стрелял? - А кто его знает... Наверно, Сашка с Васькой. - А... Лазарев где? - спросил Пряхин и покосился на Сенникова. - А вон, на вырубке, в обороне залег. - Ничего не видно? - уже поспокойней спросил Пряхин. - Ни биса лысого, постреляли и замовчали. Не иначе как опять тигра за хвост ловили, - все так же ворчливо пошутил Почуйко. - Я же говорил вам, - раздраженно сказал Сенников. - Нужно было нам с вами пойти на городище. Эти мальчишки натворят дел, а нам потом расхлебывай. И потому что Пряхин думал сейчас как раз об этих мальчишках, об их судьбе, слова и тон Сенникова не только возмутили его, а как бы по-настоящему приоткрыли подлинную сущность сенниковской натуры. Старшина понимал, что стрелять без нужды люди не будут. Значит, случилось что-то опасное для них, и они, видимо, не растерялись - вступили в бой. А вот вышли из него победителями или не вышли - неизвестно. И это волновало всех. Сенникова же волновала не судьба товарищей, не исход боя, а только собственные неудобства да еще, пожалуй, обиженное самолюбие. Это так возмутило старшину, что он хотел выругать Аркадия, наложить на него взыскание. Но... Но Сенников был неуязвим. Он не нарушал дисциплины. Он исполнителен и аккуратен, не то что Почуйко, который после ранения разговаривал со всеми как с равными и делал то, что считал нужным. Старшине не нравятся слова Аркадия? Его мысли? Ну что ж, на то старшина и командир, чтобы воспитывать солдата, прививать ему правильные мысли. Отсутствие прямых проступков больше всего злило Пряхина. Весь его опыт армейской жизни подсказывал, что у таких людей, как Сенников, не может не быть проступков. А он их не замечал. Значит, он еще слабый командир. Нужно было что-то сделать, как-то отозваться на сенниковские слова, а внутренне обозленный и растерянный Пряхин молчал. И Аркадий понимал это молчание по-своему. Как назло, зазуммерил телефон. - Седьмой пост, - в сердцах буркнул Пряхин. - Слушаю! Говорил недовольный капитан Кукушкин: - Что у вас делается, Пряхин? То о дяде с племянником вовремя не доложили, теперь стрельбу подняли, а мы здесь опять гадай. Не нравится мне это, старшина, ох не нравится. Старшина мысленно выругался: "Мало ли что там не нравится. Мне и самому не все нравится, а молчу", но ответил ровно, отрывисто, как всегда: - Причин стрельбы еще не выяснил: только что вернулся на пост. Установлено наблюдение... - Пряхин запнулся, потом твердо добавил: - Приняты меры к обороне. - Твои все на месте? - Никак нет, Губкин на линии. - Один? - Нет. С племянником. - Кто ж тогда у тебя оборону занимает? И кто ведет наблюдение? У тебя ж там сплошной лазарет. - Вот как раз лазарет этим и занят. Почуйко - в наблюдении, Лазарев - в обороне. - С больной-то ногой? Ты смотри, Пряхин, верни его... Знаешь, человек он заслуженный - мы тут проверяли ваше донесение, и секретарь райкома попросил немедленно оказать ему помощь. Завтра или послезавтра пришлем за ним вертолет. А вы его в оборону. - Когда я прибыл на пост, Лазарев был уже в обороне, - суховато уточнил Пряхин и вдруг увидел, что Сенников сдержанно улыбается. Теперь старшина отлично понимал своего солдата и мог действовать наверняка. Он нарочито громко спросил: - Значит, вы проверяли Лазарева, товарищ капитан? - Конечно: фронтовик, коммунист. Да вы и сами видите, как он себя ведет в сложную минуту. - Так точно. Я почему переспрашиваю - тут у меня нашлись такие, которые не очень ему доверяют. Но если секретарь райкома его поддерживает... - Ну, со своими ты там сам справляйся, Пряхин. И кстати, о своих. Кто у тебя прошлой ночью дежурил? Мне доложили, что пост всю ночь не отвечал на вызовы. Вот и проступок, тот самый, который не мог не быть. Он должен был проявиться и вот - проявился. - Дневалил Сенников. А почему он не отвечал на звонки - сейчас выясню. - А вы его проверяли? - Так точно. Проверял. Мне Сенников докладывал, что все в порядке. Сенников, почему не отвечали на вызовы? - Это вы сами разбирайтесь, товарищ Пряхин, - оборвал Кукушкин. - А пока уточняйте-ка причину перестрелки. Все стало на свои места - строгая армейская служба с ее одновременно сложной и простой системой контроля, как всегда, сыграла свою роль. Все тайное стало явным, и Сенников впервые понял, что оно и не могло оставаться тайной. Что бы и как бы он ни скрывал, что бы ни выдумывал и как бы ни хитрил - все равно рано или поздно, а все обнаружится и за все придется нести ответ. Это открытие огорошило его, и он - опять-таки впервые - еще робко подумал, что не следовало бы ему так вызывающе вести себя, не такой уж он умный и всепонимающий. Лучше было бы, не мудрствуя лукаво, как следует присмотреться к службе, найти свое место, а уж потом... Вот так правильные мысли опять привели его все к той же уверенности, что все его беды - только случайность. Просто он погорячился, и то только потому, что он всегда говорит все прямо, в открытую, а вот старшина все лукавит, все приберегает до подходящего случая. Бледный и все еще растерянный, - потому что обеляющие его мысли перемежались с мыслями осуждающими, Сенников вдруг решил: "Черт с ним - пускай наказывает. Я перетерплю. Ладно". И от этого почти жертвенного решения, готовности перенести всяческие неприятности он почему-то почувствовал себя смелее и увереннее. Мелькнула даже почти веселая мысль: "Да и как он накажет? Гауптвахты здесь все равно нет..." Но Пряхин не стал наказывать. Как командир, он обязан был уточнить провинность подчиненного, выяснить, почему Сенников не отвечал на вызовы, и как-то выразить свое командирское отношение к провинившемуся подчиненному. Но в этот момент в старшине жил не только строевой командир, а еще и коммунист и, значит, политработник: честный и непримиримый. И старшина понял, что не взыскание тут нужно, не дознание, а нечто другое, что именно он недодумал, потому что нужное слово вырвалось само по себе. - Трепач! - с нескрываемым презрением бросил он и отвернулся. Сенников вспыхнул - всего он ждал, только не этого. Может быть, он даже возмутился, но сверху донесся рассудительный, словно утверждающий приговор, голос Почуйко: - Це верно. Трепач! Впервые Сенникову захотелось заплакать от обиды, горечи и полной беззащитности. Он уже понимал, что ему никто не поможет. Он оказался одиноким. Слева донесся слитный, быстро нарастающий гул, и над горами появились тесно прижавшиеся друг к другу тройки самолетов. Серебристые, стремительные, несущиеся несколько впереди устрашающего гула, они пронеслись над горами и скрылись за главным хребтом. Пряхин посмотрел им вслед и спросил: - Почуйко, что на линии? - Та шифровки ж шпарят... - Видно, начинается, - хмуро решил Пряхин и приказал: - Рядовой Сенников, отрыть окоп над дорогой. Приготовиться к обороне. Почуйко, останетесь старшим. Я пойду к городищу. Он поправил оружие и быстро пошел к дороге. Почуйко остановил его: - Товарищ старшина! Идуть! Оба идуть. И что-то тянуть на палке. - Он помолчал и восхищенно добавил: - Невжели ж тигра пристрелили... - И спросил: - Слухайте, а тигров едят? Ему никто не ответил. Сенников в нерешительности остановился. Приказ занимать оборону показался ему ненужным. Пряхин резко прикрикнул: - Вам что приказано? Выполняйте! Губкин и Вася притащили рысью шкуру, и все слушали рассказ возбужденного Васи, с невольным уважением поглядывая на улыбающегося и явно смущенного Губкина. Почуйко молча подкладывал ему лучшие куски, норовя опереться о его плечо. Лазарев больше интересовался принесенной связистами металлической пластинкой. Он нашел на ее краях остатки припая и долго изучал дырочки на краях. Только в конце ужина пришло время заняться пластинкой. - В том, что это бохайский металл, сомнений нет, - сказал Лазарев. - Но кто из вас знает, что это такое? Никто, конечно, не знал, хотя каждый с уважением подержал и осмотрел пластинку. - Это, товарищи, самая настоящая прародительница ваших погонов! Да, да! Не удивляйтесь. Перед вами древний погон. Он крепился к кольчуге, на плечах воина, с помощью шнурков, или припаивался, или иным способом и должен был защищать воина от удара мечом сверху. Прошло время. Нужда в такой защите отпала, а погоны остались. Недаром они и сейчас делаются из металлической канители, как бы напоминая о своих предках. Ну вот. В данном случае погон этот рассказывает, что в найденном вами городище, вероятно, были бои. Под ударом меча погон оторвался, вернее, отпаялся и упал. Видите, есть вмятинка. Тут только солдаты увидели на матово блестящей поверхности пластинки едва заметную вмятинку, похожую на след металлической чертилки. - Человек, которого защищал этот погон, дрался в центре городища. Видно, он был отважным, стойким воином и умел драться до конца... Люди примолкли, словно отдавая дань уважения неизвестному воину, отстаивавшему свою родину до последней капли крови. - К сожалению, мы не знаем, победил он или погиб. А может быть, победив, умер от "черной болезни"... Как жаль, что мы ничего или почти ничего не знаем о тех людях... - Вот видишь, - шепнул Вася Губкину. - Я ж говорил, что лучше б нам рукописи найти, чем драгоценности. И покачал головой так, будто Саша все время хотел найти только драгоценности. Губкин не ответил. Он смотрел на Сенникова и не мог понять, почему у него такое усталое лицо, такой отрешенный, печальный взгляд. Несколько секунд стояла тишина. Пряхин кашлянул и отдал приказ: - Что б там ни было, а на городище пока ходить не придется. От поста далеко не отлучаться - за линией нужно будет смотреть в оба глаза. Завтра передохнем немного и возьмемся за оборудование поста. НА РЫБАЛКЕ Пока люди были на линии, Почуйко твердо взял в свои руки хозяйственные дела гарнизона. Утром Пряхин хотел было распорядиться продуктами, но нашел их так тщательно и любовно рассортированными и прибранными, что даже позавидовал Почуйко. Он хотел было сказать об этом Андрею, да его не оказалось на месте. Солдаты и Вася пошли к реке умываться, и старшина спросил у Лазарева: - Куда это Почуйко делся? - Фазанов ловит. - То есть как? - А мы тут от нечего делать наплели с ним силков и расставили по обочинам дороги и тропок. Вот он и пошел проверять. Тут уж, кажется, стоило не хвалить, а ругать. Как это так? Без спроса занялся силками, без разрешения отправился гулять! Старшине не нравилась такая чрезмерная самостоятельность и в то же время... В то же время она ему нравилась, как Пряхин ни убеждал себя, что Почуйко не прав. Нравилось, что Андрей, не ожидая распоряжений, делал то, что считал нужным сделать не для себя, а для всех, для поста. Ругать его за это?.. Нет, ругать Пряхин не мог. Да ведь и распускать тоже нельзя! Дисциплина есть дисциплина. Минут через десять из кустарника вышел хромающий Почуйко. Юн тяжело опирался на палку, но, увидев Пряхина, пошел бодрее, далеко, как на прогулке, выбрасывая палку. В левой руке он держал за ноги трех связанных фазанов - двух курочек и одного красавца петуха. Фазаны задирали головы и покорно хлопали большими светлыми веками. - Вы что ж это, Почуйко, никому не доложили об отлучке? - как можно доброжелательней спросил старшина. - Здрасте! - удивился Почуйко. - Я ж Лазареву сказал. Шо он, вам не передавал? Так убежденно звучали слова Почуйко, что старшина не мог не отметить: учитель включен в гарнизон поста, и у него с таким хозяйственником, как Андрей, наверное, появились свои обязанности. Это открытие вначале рассмешило Пряхина, однако поразмыслив как следует, он понял, что оба Лазаревы незаметно вошли в гарнизонную семью. Ведь племянник по-настоящему нес линейную службу, дядя сам занимал оборону... Интересно, чем он занимается сейчас? - Ну как, товарищ лейтенант? - озабоченно спросил Почуйко, укладывая фазанов возле стола. - Понаделали? - Заготовил, - ответил Лазарев. - Теперь остановка за рукоятками. - Ну это мы сейчас... Зараз команду дадим. - Андрей озабоченно обратился к старшине: - Тут как вы сказали, что малость отдыхать будем, так мы вот с товарищем лейтенантом подумали, что хорошо бы рыбки набить. Она зараз валом идет, можно сказать, дуриком. А упустишь - не увидишь. Так вот требуется ваше разрешение. - А чем же вы ее бить будете? - настороженно спросил Пряхин, полагая, грешным делом, что Почуйко попросит тола для глушения. - А вот... острогами. Товарищ лейтенант... - Слушайте, Почуйко, не называйте вы меня лейтенантом. Во-первых, я человек гражданский, а во-вторых... то же, что во-первых, - попросил Лазарев. - Ага, ну ладно. Так вот... Николай Иванович говорит, что Васька покажет. А мы тут со штырей наконечники наделали. Так как, можно? - Я не совсем понимаю, зачем это? - Ну як это "зачем"? - искренне удивился Почуйко. - Чего ж мы государственные харчи будем переводить, если они тут кругом бегают? И обратно - они же свежие. А мы, выходит, как дурные будем на консервах сидеть. Верно ж, товарищ старшина? Не согласиться с Андреем было нельзя, и Пряхин опять отметил, что почуйкинский хозяйственный азарт направлен на общую пользу и видит Почуйко гораздо дальше, чем можно подумать, глядя на его добродушно-хитроватое, круглое, уже обветренное лицо. Но что-то не нравилось Пряхину в этой затее, и он долго молчал, пока наконец не понял, что именно ему не нравится. - Все это хорошо, товарищ Почуйко, да ведь то, что вы предлагаете, браконьерство. - Чего, чего? - искренне удивился Андрей. - Острожить рыбу запрещено законом. А тем более рыбу, идущую на нерест. Так что придется отставить. Андрей беззвучно пошевелил губами и с мольбой уставился на Лазарева. - Все это правильно, товарищ старшина, - вмешался Лазарев. - Острожить рыбу действительно запрещено законам. Но... Но должен вам сказать, что есть и еще один закон, который разрешает поисковым партиям, охотничьим и другим экспедициям, находящимся далеко от баз, не только остроженье рыбы, но даже отстрел охраняемых законом животных. И иначе нельзя. Ведь все, что живет в тайге, все, что растет на земле, охраняется для того, чтобы надежней служить человеку. Не человеку-хищнику, убивающему ради забавы или для обогащения, а советскому человеку-строителю... Учитель говорил долго, и спорить с ним было трудно. В конце концов самым важным для Пряхина была не сама рыба, хотя он и понимал, что свежая рыба гораздо важнее для здоровья солдат, чем любые консервы, а прежде всего сами солдаты. Он понимал, что нужно поддержать и бескорыстное хозяйственное рвение Почуйко - со, временем из него может выйти хороший старшина. Кроме того, Пряхин был уверен, что необычная охота поможет скорее и надежнее втянуть горожан Сенникова и Губкина в нелегкую жизнь далекого таежного гарнизона. И старшина согласился. В тот же день под руководством Лазарева сделали три остроги. Губкин, Сенников и Вася пошли на рыбалку, а Пряхин остался на посту - ему хотелось послушать, что делается на линии, наметить места для обороны поста. И, самое главное, еще раз по-своему проверить подчиненных. Рыба шла из океана в места нереста. Шла той самой дорогой, которой ходила тысячи лет. Шла упрямо, самоотверженно и смело, преодолевая и встречное течение, и водопады, и завалы, стремясь к речным истокам, к чистым гравийным перекатам, чтобы выметать икру и погибнуть. Переходя по мостику на дальний, более обрывистый берег, Губкин, Вася Лазарев и хмурый, молчаливый Сенников увидели плывущих то парами, то в одиночку, чаще группами больших, темных рыб. Напряженно работая хвостовыми плавниками, они двигались против течения медленно, но упрямо. Иногда одиночки приближались к парам. Тогда плывущий сзади самец переворачивался на бок и, сверкнув на солнце серебристой чешуей, бросался на одиночку. Приоткрыв большие, усеянные боевыми зубами тяжелые челюсти, самцы кружились в воде, норовя схватить друг друга либо снизу, за нежное, набитое молоками, розовеющее брюхо, либо вцепиться в черный, вспухший от жира затылок. Иногда одиночка побеждал, и тогда он занимал отбитое место позади самки. Иногда отставал и плыл медленно, как бы отдыхая перед новой схваткой. Высокое чистое небо, прозрачная стремительная вода речушки, расписные стены лесов и эти могучие, воинственные, но явно усталые рыбины были так необычны, что и солдаты, и даже привыкший ко всему этому Вася забыли обо всем на свете. Ими овладел охотничий азарт. Перемахнув реку по висячему мостику, они побежали вдоль берега, мимо той самой ели, под которой Почуйко убил медведя. Ни останков медведя, ни пойманной им рыбы уже не было: кто-то из ночных обитателей тайги попользовался чужой бедой. За кустарником открылась гряда больших валунов, вывалившихся чуть ли не на середину реки. Связисты сразу поняли, почему медведь рыбачил на этом месте. Здесь река как бы распадалась на струйки. Им навстречу, проплывая между камнями, пробивалась горбуша. Склоняясь над водой, медведь мог быстро поддеть лапой уставшую рыбину и выбросить ее на берег. Рыболовы решили остановиться на мишкином месте. Каждый выбрал себе валун, положил оружие и, чтобы было удобней размахиваться, снял ремень. Высоко подняв острогу, они замерли над протоками, ожидая добычи. Первым метнул острогу Сенников. Большая горбуша бросилась в сторону и, усиленно работая хвостом и плавниками, топорща жабры, серебряной стрелой прорвалась вперед. Аркадий выругался, вновь поднял острогу и вдруг услышал восклицание Саши Губкина: - Вот черт! - Подцепил? - почему-то тревожно, с замирающим сердцем спросил Сенников и опустил острогу. - Да нет! Промазал. Рядом прошла... Аркадий облегченно вздохнул и рассмеялся: таким обиженным и растерянным было лицо у промазавшего Губкина. Они переглянулись и оба посмотрели на Васю, который стоял лицом к ним, как маленькое изваяние, выставив вперед левую ногу, слегка склонившись над протокой. Вдруг он неуловимым и, кажется, несильным движением кисти метнул острогу. Едва она достигла воды, как рванулась и, склоняясь, понеслась вверх по течению. Вася дернул ее за шнурок, которым она была привязана к запястью, подтащил к себе и сейчас же приподнял так, как приподнимают тяжело нагруженные вилы. Над водой блеснул изогнутый, обессиленный лосось. Мальчик снял его с остроги, забросил в кусты и вернулся на валун. Солдаты подошли к нему. - Как это у тебя получается? - Это ты первую? - с плохо скрываемой завистью спросил Аркадий, забывший все свои неприятности. - Нет, третью, - со слегка наивным мальчишеским достоинством ответил ему Вася. - А вы мажете потому, что даже не спросили, как это делается. Думаете, все так просто? Сенников недовольно взглянул на Васю и процедил: - Не думаю, чтобы было очень уж сложно. - Ну, если несложно... - начал было Вася, отворачиваясь от Аркадия, но его перебил Губкин: - Ты не сердись. Ты объясни. - Так вот он и так все знает, - сердито сказал Вася и кивнул на Сенникова. - Умнее всех себя ставит. Пусть ловит... - Па-адумаешь, учитель какой нашелся! - разозлился Сенников, круто повернулся и пошел вдоль реки. Он был оскорблен, возмущен и не заметил, как Губкин осуждающе покачал головой. Гордости у него, однако, хватило ненадолго. Прямо под его ногами плыли большие рыбины, а он не мог их поймать. "Сейчас научит Губкина, а я ничего не добуду", - подумал он, скрипнув зубами. И вразвалку, словно нехотя, подошел к Васе. - Ну, что у тебя за наука? Вася, разговаривая с Губкиным, даже не посмотрел на него. - Вы становитесь спиной к солнцу и не замечаете, что ваша тень падает на дно речки и шевелится. Рыба настораживается. Только вы взмахнете острогой, как она сейчас же дергается в сторону. Острога проходит мимо... - Рыба не тени боится, - перебил Сенников, - а шума. - Если вы так хорошо все знаете, тогда незачем было и спрашивать, - все так же не глядя ответил Вася. - Только здесь рыба шума не боится - сама река камнями все время стучит, и рыба к этому привыкла. Пойдем, Саша... Они прошли вверх по течению и заняли свои валуны. Рыба шла не часто, но все-таки через каждые десять-пятнадцать минут она появлялась в протоке, и Саша Губкин, точно следуя Васиным советам, сильным движением кисти посылал острогу в воду и, подхватывая ее, ощущал трепет живой, могучей рыбины. Поднять ее, снять с остроги и забросить подальше в кусты было почти таким же наслаждением, таким же торжеством, какое Губкин испытывал, глядя на убегающего тигра, на убитую рысь. Было в этом и нечто другое. Там, у городища, он побеждал скорее случайно, подчиняясь событиям. Здесь действовали его умение, расчет, ловкость. С каждой новой добытой им горбушей в нем нарастал прилив душевных сил, и он уже не только не чувствовал себя нерешительным, побаивающимся таежной неизвестности, скорее наоборот, был почти уверен, что здесь, в тайге, он не пропадет и наверняка научится справляться с собой. Он еще не знал, что уже стал другим, более сильным и собранным, чем несколько дней назад, и потому, увлекаясь, потрясая острогой, весело и почему-то злорадно, точно грозясь какому-то другому Губкину, шептал: - Ага, Сашка! Держись! Я тебя заставлю быть другим. Держись! Сенников не слышал этих слов. Охотничий азарт оставлял его, и он опять не только ощущал, но и понимал свое одиночество. Ему было грустно, а разбираться в собственном поведении он побаивался - он и так знал, что оно неважное, и инстинктивно, как все слабые люди, охранял себя даже от собственных неприятных мыслей. "Обойдется, - думал он. - Ведь обошлось же один раз. Ведь я же доказал, что не боюсь змей. Докажу и теперь". Рыбалка опять приобрела смысл, и он спустился ниже по течению, надеясь, что здесь будет побольше рыбы. То ли он не совсем правильно понял Васины уроки, то ли слишком часто посматривал на орудующих острогами Сашу и Васю, добыча у него была невелика: четыре горбуши, причем одна из них так ободрана в схватках, что и смотреть на нее было неприятно. А в кустах, неподалеку от Губкина и Васи, лежала груда трепещущей рыбы. И Сенников решил: "У них там, конечно, место хорошее. Вот и бьют. Нужно найти и себе местечко". Он обогнул кусты и остановился на берегу заводи. В глубине кристально чистого омута, пошевеливая плавниками, отдыхала большая рыбья стая. Темные, как тени, рыбины стояли друг подле друга так тесно, что промахнуться, казалось, было невозможно. Аркадий изо всех сил метнул острогу. Она быстро потеряла скорость, но все-таки ударила одну рыбину. Горбуша дернулась, сбила соседку, и по всей стае прошло движение. Потом острога сама всплыла на поверхность. Аркадий метнул ее еще раз, но с тем же результатом. "Глубоко... - подумал он. - Нужно их выгнать на протоки и там бить". Он бросился было на розыски камней, потом остановился, поняв, что вспугнутая им рыбья стая поплывет как раз к валунам, на которых охотились Вася и Саша. "Что ж это? Я буду рыбу гнать, а они - бить? Не-ет, не выйдет. Пусть лучше кто-нибудь из них погоняет. - И как всегда, сейчас же оправдал и укрепил свое решение: - Я нашел эту стаю, значит, мне и добивать ее". Он прибежал к Губкину и рассказал о своей находке. - Это кета стоит, - сразу определил Вася. - Она только ночью идет, а днем - отдыхает. - Ну, раз ты все знаешь, пойди шугани ее как следует. Вася промолчал, отвернулся и перепрыгнул на дальний валун Сенникову уже не было грустно, как несколько минут назад. Он злился потому что был уверен - кем-кем, а Васей, мальчишкой, он может распоряжаться как хочет - ведь он же старше и он - солдат... А Вася не обращал на него внимания. Он притаился, метнул острогу и, положив локоть на бедро, стал вытаскивать добычу. Над рекой показались сразу две рыбины. Это было так необычно, что даже Аркадий растерялся: бить острогой сразу по две горбуши - настоящее искусство. Но едва Вася занес острогу над валунами, как один из лососей оторвался и шлепнулся в воду. - Ты понимаешь? - крикнул Вася. - Это они дрались и так сцепились, что оторваться не могли. - Просто каши еще мало ел, - сердито сказал Аркадий: - Вытащить не смог. Иди-ка гоняй кету, довольно с нас этой горбуши. - Нужно - так идите, - упрямо наклонив голову, буркнул Вася. - Слушай, друг, - насмешливо протянул Сенников. - Ты не забывай, что мы все-таки постарше тебя, и у нас, дружок, дисциплина. - А я не забываю, - дерзко ответил Вася. - Только вы не командир, и я вам не подчиненный. - Вот как, - проговорил Сенников. - Придется научить тебя дисциплине... Он хотел было перепрыгнуть к пареньку, но Губкин схватил его за руку и рассмеялся: - Постой, постой. Почуйко, оказывается, правильно говорит, что ты на сержанта дуешься. - Ну, знаешь ли, - вспыхнул Сенников и вырвал руку. - Слушай, Аркадий, не стоит, а? - сказал Губкин. То ли в самом спокойствии чуть похудевшего и словно бы сжавшегося для броска Губкина, то ли в прищуре его обычно широко открытых и слегка восторженных, а теперь острых и холодных глаз, то ли в голосе, но Сенников уловил неизвестное даже для самого Саши возмужание, почувствовал, что Губкин чем-то старше и, главное, крепче, сильнее его. Это поразило Аркадия. Когда и где это случилось? И впервые Аркадий почувствовал новую - не злую, нервную, а какую-то светлую, немного грустную зависть. Чему он завидовал, Аркадий не знал, потому что не знал причин губкинских перемен. Что-то очень хорошее шевельнулось в нем, и он совсем тихо произнес: - Как хотите... Я думал как лучше... для всех. И покраснел, потому что первый раз сам поймал себя на лжи. Он действительно думал, как сделать лучше, но не для всех, а для себя. И эта ложь его оскорбила. Губкин молчал, хотя глаза у него добрели. Он хотел сказать что-то ободряющее и не успел - с горы донесся голос Пряхина: - Тревога! Тревога, товарищи! Секунда оцепенения прошла. Все трое побежали к мостику. Аркадий остановился и крикнул: - А рыба, товарищи! Ему никто не ответил, и он опять почувствовал недоумение: что же неправильного было в его словах? Ведь на этот раз он как будто подумал обо всех. КАБАНЬЕ СТАДО Пряхин встретил их в полном походном снаряжении. Связисты быстро разобрали свое имущество и встали против старшины. - Слушай приказ! Сейчас выйдем на линию с задачей обеспечить бесперебойность связи. Сенников - со мной. Губкину - до конца участка не доходить, подсоединиться, слушать мои или капитана Кукушкина приказания. Все! Пошли. Старшина уже повернулся, чтобы двинуться на линию, как вдруг натолкнулся на Васю. Паренек стоял с оружием в руках, с кинжалом за поясом. - А я? - умоляюще спросил он. - А я куда? В голосе паренька звучала обида, и глаза почему-то покраснели. Пряхин мгновенно переглянулся с Лазаревым. - Я тебе приказывать не могу. - Тогда... Тогда можно, я с Губкиным? - Хорошо! Иди с Губкиным. Только помни: он - старший. Это не прогулка. Здесь надо... - Старшина сжал кулак и тряхнул им. Вася вытянулся, приложил руку к ушанке и, срываясь с голоса, ответил: - Так точно! Слушаюсь! Губкин - старший! Старшина едва заметно улыбнулся. - "Так точно" здесь, пожалуй, лишнее. Достаточно и одного "слушаюсь". Ну, идите. Губкин и Вася быстро пошли вдоль линии. Вася на ходу принял часть снаряжения и, блестя глазами, часто облизывая губы, поинтересовался: - А что это - обеспечить бесперебойную связь? - Это чтобы не было прорывов, заземлений... Если они произойдут, как можно скорее их исправить. Будем следить за проводами и время от времени подсоединяться к линии, проверять. Пряхин проводил взглядом первую пару и строго спросил у безмолвного Почуйко: - Вам ваша задача ясна? На этот раз Почуйко не стал ворчать. Он вытянулся и лихо отрубил: - Так точно. Ясна. Пряхин обменялся взглядами с Лазаревым и приказал Сенникову: - Пошли! Солнце стояло еще высоко, и нагруженные поклажей старшина и Аркадий вскоре вспотели. Они закатали рукава гимнастерок, расстегнули воротнички. Когда седьмой пост скрылся за сопкой и связисты пошли вдоль скрытой зарослями воркующей реки, Аркадий не выдержал молчания и, забегая вперед, заглядывая в лицо старшине, спросил: - А что там, товарищ старшина? Пряхин не ответил, недовольно покривился: он надеялся, что этого вопроса не будет или он будет позже, когда хоть что-нибудь прояснится. Вопрос пришел раньше, значит, выдержка у Сенникова показная, и это нужно учитывать. "Ну вот и буду его втягивать", - сердито решил старшина и сдвинул брови. Тревогу он придумал для того, чтобы проверить, как будут действовать его подчиненные в усложненных условиях, и вот первое испытание нервов не выдержано. Сенников по-своему понял пряхинское молчание. Оно как бы подтверждало его смутные догадки. Всякий солдат, где бы он ни служил, обязательно думает о войне. И даже когда не думает о ней, все-таки каким-то краешком сердца ждет ее и потому старается заранее, иногда по незначительным признакам определить ее приход. Так было и с Аркадием. Он мысленно уже связал и, как ему теперь казалось, чрезмерное внимание капитана Кукушкина к их посту, хотя в нем ничего особенного не было, и поток шифровок по линии, забывая, что шифровок всегда идет больше чем достаточно, и полет самолетов, который сам по себе мог быть самым обычным, тренировочным полетом. Все это теперь, после тревоги, приобретало особое значение. Аркадий не трусил, но, как и многие другие на его месте, он нервничал. Все, что было вокруг него, все изменило свой смысл, все стало враждебным, неясным и в то же время дорогим, желанным, таким, будто он видел все это в последний раз. Ни привычного зазнайства, ни нового чувства недовольства собой, ни светлой зависти к более сильному товарищу - ничего этого не было. Была неосознанная тревога неизвестности, и Аркадию хотелось быть как можно ближе к старшине. Теперь он казался ему мудрым, опытным, таким, который сможет спасти и помочь. И он все жался и жался к Пряхину, норовя заглянуть ему в глаза. Пряхину наконец надоели эти безмолвные вопросы, и он раздраженно бросил через плечо: - Что вы путаетесь под ногами? За линией смотреть нужно! Заметили обрыв крепления? - Нет, товарищ старшина! - почти испугался Сенников. - А он был. Вернитесь, найдите, исправьте, а потом, если не догоните меня за распадком, ждите и проверяйте линию. - Слушаюсь, - подчеркнуто четко ответил Аркадий и, повернувшись по всем правилам, торопливо пошел назад. Теперь Аркадий внимательно следил за столбами и вскоре увидел, что один из проводов отошел от изолятора: то ли строители линии плохо закрепили его, то ли ветры сорвали крепления. Провод провис. В иней, гололедицу, в бурю такой провисший провод может оборваться. Аркадий торопливо наладил когти, влез на столб, быстро исправил повреждение и сразу же двинулся догонять старшину. Шеренга столбов огибала выходящую к распадку низину, густо заросшую папоротниками и хвощами. Аркадий пошел по низине, думая, что, раз Пряхин прошел вперед, ему нужно будет срезать угол. Оставаться одному ему очень не хотелось, и опять-таки совсем не потому, что он трусил. Просто он не знал, что ему нужно делать одному, а со старшиной было как-то надежней. Он опять забыл о линии, торопливо шагая по смачно хлюпающей под ногами низине. Вдруг рядом отчаянно завизжал поросенок, раздалось тревожное хрюканье, сопение, и в нескольких шагах от Сенникова появился дикий кабан - секач. Его могучая, заросшая бурой щетиной грудь играла мускулами. Маленькие глазки на длинной морде горели красноватым мрачным огнем. Загнутые назад боевые клыки пожелтели и выглядели поэтому еще страшнее. Ни снять карабина, ни двинуться с места Аркадий не мог - он словно оцепенел. Секач нервно вздрагивал, не спуская своих бешеных глазок с бледного солдата, перебирал передними ногами. Отовсюду неслось повизгивание, хрюканье, шелест жирных хвощей и полосатых папоротников - свиное стадо, видно только что залегшее отдыхать в сыром, хорошо прогретом месте, убегало по направлению к распадку. Секач начал пятиться и тоже скрылся в зарослях. Сенникову захотелось сорвать с плеча карабин и выстрелить ему вслед, но он вспомнил, что раненые кабаны страшнее тигра. Об этом он читал не раз. Последнее нервное напряжение доконало его - он долго стоял на месте, потом медленно пошел к линии, на взгорок. Колотилось сердце, во рту часто пересыхало. Уже на выходе к линии Аркадий еще несмело, еще с опаской подумал: "Неужели я трус? Неужели я пасую перед опасностью?" Он, как и прежде - но уже не так уверенно, - заставил себя найти оправдание: "Да ведь смешно же было бросаться на кабана И стрелять ни к чему". А внутренний голос насмешливо протянул: "Свиней испугался. А еще над Почуйко смеялся - мужиковатый... Но это же дикие свиньи", - почти взмолился Аркадий. И хотя все возражения были справедливыми, он почувствовал: что-то в нем не так крепко и надежно, как он думал. Напряжение оставляло его, он быстро слабел, покрываясь мелкой испариной, и торопливо искал оправданий. "Нет, просто они более привычные к этим условиям. А я москвич. Вот в городе я бы тоже... А здесь просто нужно привыкнуть к этой дичине, нельзя же сразу. Я еще привыкну. - Он натолкнулся на большой, гладкий валун, присел на него и, чувствуя его ласковую теплоту, уже спокойней решил: - Конечно, привыкну. Ведь я не хуже других. Просто распустился, а вот привыкну..." Мысли у него стали путаться, и он прилег. Ни о тревоге, ни о кабанах, которые ушли в сторону того самого распадка, куда направился старшина, он не думал - был слишком занят собой. Хорошие, правильные мысли только успокаивали его, и он, чтобы отогнать бьющуюся в душе тревогу, шептал: - Старшина сказал ждать. Вот я и буду ждать. Сколько нужно, столько буду. Один, а буду. И от этой навязанной жалости к самому себе тревога слабела и отходила - человек как будто казнил сам себя. СКАНДАЛ НА ПТИЦЕФЕРМЕ Минут пятнадцать после того, как все ушли, Андрей Почуйко честно сидел у телефона. Потом он стал присматриваться к молчаливому Лазареву, который обстругивал колодяшку и, наконец, не выдержал: - Ну як же так можно - рыба на солнце лежит, а я туточки? Лазарев спрятал улыбку и смолчал. - Я не знаю, товарищ лейтенант, ну як то можно - це ж продукты гинут. Государственное, можно сказать, достояние, а вы улыбаетесь. - Так приказ же, Андрей, приказ, - стараясь быть серьезным, ответил Лазарев. Он единственный, кто знал о замысле Пряхина. Старшина, чтобы не волновать больного учителя, у которого нога все распухала и опухоль эту пробивали сплошные кровоподтеки, рассказал ему о своем замысле. - А шо приказ, - меланхолично рассуждал Андрей. - Приказ он есть приказ. Точный, ясный. "Вам, товарищ Почуйко, дежурить у телефона и действовать в зависимости от обстановки". Вот! В зависимости! А обстановка какая? Рыба гниет - вот и вся обстановка. - Так ведь тревога, Андрей. - Ну так шо, шо тревога. Ну шо? А ничего! Хоть бы и война. Сказано - действовать в зависимости от обстановки, а на войне что, разве йисты не нужно? Хай, значит, враг питается, жир под кожу набирает, а я, как той фазан, на силке буду сидеть та живот ремнем подтягивать? Почуйко то замолкал, ожесточенно раскуривая цигарку, то в перерывах обстоятельно исследовал обстановку и свои возможности. Чем быстрее солнце катилось к западу, тем труднее ему было сидеть. - До ночи посидим, а там якась зараза всю рыбу схамает. Ей-богу, схамает, та еще и спасибо не скажет. "Бачите, прогавкает, яки дурни в тайгу пришли - свое добро раскидают". И когда он представил, что рыба может исчезнуть, он не выдержал: - Ну, мне вся обстановка ясная. Посидите, товарищ лейтенант, у телефона, а как кто меня спросит - скажете, до ветру пийшов. На одной ноге це дило хлопотное. А я смотаюсь. Никто не тревожил пост, и Андрей дважды ходил к реке, перетащил всю рыбу и, видно, не только устал, но и намял ногу. Как только рыба оказалась на месте, он загрустил... Николай Иванович и Андрей топором рубили рыбьи хвосты и головы, потом острыми ножами разрезали почти бескостные розовые тушки на две половинки - пластовали. Требуху и молоки выбрасывали, а тяжелые, полные золотисто-оранжевых шариков икряные мешки откладывали в сторону. Ни бочек, ни чанов для засолки рыбы у них не было. Лазарев опорожнил один из ящиков с продуктами, замазал уголки и швы самой обыкновенной глиной, уложил в него распластованную рыбу и пересыпал солью. - Горбуша сама даст сок, просолится, и тогда мы повесим ее вялиться. Такие балычки получатся - пальчики оближете! Андрей Почуйко промолчал. Работа ему явно не нравилась - грязная и сырая. Он подумал, что "це дило трэба розжуваты якось инакше", и, оттащив горбушу, притворно рассердился: - С одною рыбой не проживешь. Еще и мясо трэба. - Он тяжело вздохнул, точно ему было трудно расставаться с горбушей, и добавил: - Пиду силки проверю. "Ну хитрец!" - с веселым удивлением подумал Лазарев, но промолчал. С той минуты Почуйко уже не прикасался к горбуше. Каждый раз, когда он, ковыляя, приходил в кустарник, на фазаньих тропках сидели нахохлившиеся, красивые и глупые птицы. Они квохтали, иногда даже норовили клюнуть, но не пытались вырваться из петли. Андрей распутывал птицу и тащил в землянку, где уже сидело около десятка фазанов. Почуйко задумался. - А фазаны яйца несут? - спросил он у Лазарева. - Что, яичницы захотелось? - А шо вы думаете? У нас целая птицеферма образовалась. Неужели ж задарма кормить? Нужно приучить, чтобы неслись. Почуйко, как всегда, говорил спокойно, рассудительно, а в его чуть прищуренных маленьких глазках поблескивали насмешливые искорки, у висков собирались и распускались морщинки. - Что там яичница, товарищ Почуйко, - ответил Лазарев. - Мы сейчас получше закуску приготовим. Николай Иванович сделал из веток небольшую метелку и стал быстро и осторожно бить ею по икряному мешку. Его оболочка разорвалась и крупные, налитые соком икринки, как оранжевый горох, полетели на плиту каменного стола. Отбив несколько мешков, Лазарев собрал икру в кастрюлю и посолил. - Через пару дней можно будет пробовать. Почуйко удивился: - Ну вы скажите, шо за краина! Икра и та сама до хаты приплывает. Не трэба ни в який гастроном ходить. - Есть и недостатки, товарищ Почуйко, - стараясь не улыбнуться, грустно протянул Лазарев. - Есть! За мясом, например, ходить приходится. Андрей расстегнул пуговичку на вороте гимнастерки и недовольно покрутил головой: - Сходить можно. Лишь бы то мясо за пятки не хватало. Лазарев не выдержал и рассмеялся, а Андрей, послушав, что делается на линии, опять поковылял к силкам. Уже под вечер в землянке раздался истошный птичий крик. Андрей, который только что принес великолепного фазана, покосился на землянку и сказал: - Вы дивиться, як бурно заседают. Шум нарастал, становился все истеричней. Птицы бились в стекла окошка, сотрясали ударами крыльев дверь. Как только Андрей подошел к землянке, фазаны притихли. Почуйко приоткрыл дверь. Петух, которого он держал в руках, захлопал крыльями и пронзительно заорал. Какая-то фазанья курочка сейчас же стала протискиваться в щелку. Андрей выставил вперед ногу, чтобы помешать курочке, но нечаянно толкнул дверь. В нее ринулась вся почуйковская птицеферма. Андрей бросил на землю злополучного петуха и хотел было закрыть своей крепко сбитой, осанистой фигурой дверной проем. Но, словно сошедшие с ума глупые фазаны с налета атаковали Почуйко. Они бились ему в грудь, нещадно лупили крыльями по лицу, стараясь протиснуться над плечами и между ног. Андрей извивался, орал, махал руками, а птицы находили все новые и новые лазейки и, вырываясь, с победным клекотом стремительно взмывали вверх. Разъяренный Почуйко ввалился в землянку и ахнул: - Батюшки! На нарах, раскручивая кольца и раздувая горловые мешки, грозно покачивалась уже знакомая ему черная змея. Ее темные навыкате глаза поблескивали мрачным светом. Хвост с набором костяных шайбочек стучал по доскам так сухо и угрожающе, что у Андрея сразу пересохло в горле. Он круто повернулся, бросился к двери, но споткнулся о фазаньего петуха и упал. В эту же секунду в землянку вполз уж. Его гордая плоская головка казалась неподвижной. Уж стал подниматься на нары, но гремучая змея оттолкнулась хвостом от досок и черной лакированной стрелой полетела прямо на Почуйко. - Ратуйте! - заорал Андрей, выкатился на порог и, припадая на раненую ногу, помчался по знакомой дороге в кусты. Уж развернулся и погнался за черной змеей. Они скрылись в траве. Вскоре из кустов вернулся смущенный, сильно хромающий Андрей. Бледный, с оттопыренной нижней губой, он и не пытался оправдываться. - Вы скажить, який у меня характер. Як увижу змияку, так самого себя забываю. Боюсь, так боюсь, что аж на сердце моторошно. - Он осмотрел испачканные пометом гимнастерку, шаровары и горестно покачал головой. - От же чертова птицеферма, все обмундирование спортила. Правду говорили у нас в колхозе, что это дело женское. Нечего туда мужику соваться, обязательно тебя ж и обваляют. - Раздеваясь, он попросил Лазарева: - Вы уж не кажите хлопцам, шо тут у нас наробылось. Я потом обмундирование выстираю, и все будет гладенько. Лазарев задумчиво и смущенно кивнул головой, с почтительным удивлением рассматривая полуголого Почуйко. Плечи, спина и особенно крепкие, чуть тронутые летним загарцем мускулистые ноги были покрыты ссадинами, кровоподтеками и синяками. "Как же он держался? - думал Лазарев. - Ему ж лежать нужно, лечиться, а он ходит, шутит. И я еще подсмеивался над его хитростью. Какая уж тут хитрость!" - Послушайте, ведь вам трудно ходить, - сказал Николай Иванович и протянул Андрею сшитую им из остатков почуйкинского сапога сандалию на деревянной подошве. Опасаясь подвоха, Почуйко покосился на подарок, но сандалию все-таки примерил. - А что? Хорошо! - убежденно решил он. - Можно сказать, пятка и не беспокоит. Они молча поужинали. Солнце село за сопками, хотя небо над седьмым постом еще зеленело. Глухо и настороженно гудели провода. - К погоде, наверное, гудят, - сказал Лазарев и взглянул на небо. Почуйко тоже посмотрел на небо и замер. В невообразимой глубине звездного простора родилась стремительная светлая точка и, чудовищно увеличиваясь, понеслась на землю, прямо на седьмой пост. Точка мгновенно превратилась в огненный шар, который так же мгновенно и почти неуловимо для глаз менял окраску. Вначале он был оранжевым, потом золотистым и, наконец, стал ослепительным, до голубизны белым, почти фиолетовым. Этот неестественный, темно-фиолетовый цвет так больно резал глаза, что Лазарев и Почуйко зажмурились. И в то же мгновение родился далекий свист, переросший в раскатистый, оглушительный грохот. Он перекатывался от сопки к сопке, бился об их отроги, отскакивал и переплетался. Потом налетел ветер. Он сорвал брезент с кучи имущества, вышиб стекла в землянке, толкнул припавших к каменному столу людей. Когда ошеломленные Николай Иванович и Андрей открыли глаза, они ясно увидели, как на отрогах главного хребта, будто трава под косой, валился лес и склоны гор из разноцветных превращаются в однообразные, желто-бурые, точно после пожара. Резкий порывистый ветер все еще метался в распадках и долинах между сопками и хребтами, завывая и закручивая столбы смерчей, но небо постепенно прояснялось, и на нем выступали равнодушные, спокойные звезды. Из-за главного хребта показался чистенький, точно вымытый, рожок молодого месяца, и вся округа опять засветилась мягко и умиротворенно. - Что это? - спросил Андрей. - Бомба? - Да не-ет, - протянул Лазарев. - А впрочем... - и сейчас же вскрикнул: - Линия! Оба проковыляли к телефону. Ни восьмой, ни шестой посты не отвечали. Линия выбыла из строя. Оба молча переглянулись. Ни страха, ни растерянности они не ощущали, но будто получив мобилизационное предписание, по-новому - сурово и строго - взглянули на себя и на окружающее. Андрей быстро оделся, разыскал запасной аппарат, взял бухту кабеля, оружие и, по всем правилам приняв уставную стойку "смирно", доложил: - Товарищ лейтенант! Рядовой Почуйко к следованию на линию готов! Лазарев тоже вытянулся и долго смотрел на этого курносого, загорелого, сразу повзрослевшего парня - широкоплечего и сильного. Он представил себе побитое в схватке с медведем тело Андрея, его раненую ногу, и ему захотелось обнять его, ободрить. Но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, Андрей добавил: - Думаю, нужно идти к восьмому посту - связь трэба дать в сторону командования. Лазарев подумал, что на другом конце линии, на побережье, тоже есть командование и важно связаться хоть с кем-нибудь, потом понял Андрея: Почуйко решил идти в сторону восьмого поста, потому что там был Вася. Лазареву опять захотелось обнять Андрея, но он сдержался и заставил себя трезво разобраться в обстановке. К шестому посту ушли Пряхин и Сенников. Старшина - человек опытный и волевой. В этих новых, еще не ясных и трудных условиях он скорее, чем Губкин и Вася, справится со своей сложной задачей. Значит, Почуйко прав. Помогать нужно слабейшим. И Лазарев твердо сказал: - Да! Выполняйте. Почуйко неуклюже повернулся - он никогда не был отличным строевиком, а теперь, с больной ногой, и подавно - и, стараясь не хромать, пошел вдоль линии. ТАК ИСПОЛНЯЕТСЯ ДОЛГ Ни Вася Лазарев, ни Саша Губкин не видели светящейся точки, не видели, как падают, будто подкошенные, леса на отрогах главного хребта, потому что, проверив линию, они присели на берегу ручья, на мосту, на котором они впервые увидели тигриные следы. Аппарат был подключен к линии, и Губкин время от времени проверял ее работу, ожидая приказа старшины. Вместо приказа они услышали свист и грохот и увидели слепящий, уже не темно-фиолетовый, а, скорее, голубовато-золотистый свет. Их тоже, как и на седьмом посту, крепко тряхнули порывы ветра, и когда они поднялись на ноги, то прежде всего хотели было бежать к посту, где, как им казалось, произошла эта странная и страшная вспышка. Бежать не только потому, что там могла потребоваться их помощь, что там были свои, с которыми было легче и надежней. Обоим было страшно, и Вася с надеждой смотрел то в сторону моста, то на бледное лицо Губкина. В зеленом небе блистали редкие звезды, плыл молодой легкомысленный месяц. Горное эхо затихло, и наступила удивительная, тревожная и какая-то неживая тишина, от которой становилось еще страшней. - Неужели... - робко сказал Вася и посмотрел на Губкина. Он не произнес страшного слова "война", но Саша понял товарища. На какую-то долю секунды ему опять стало страшно, хотя это слово и этот страх были, по Сашиным понятиям, несовместимы. Война - это подвиг, а не страх, и страх в самом деле исчез. Пришло удивительное, захватывающее все Сашино существо, бодрящее и сильное чувство, близкое к тому, что он испытывал при встрече с тигром, но без малейшей примеси мальчишеского озорства. Оно было серьезно и целеустремленно. Вот почему уже в следующее мгновение Саша Губкин внимательно посмотрел прямо в глаза Васе и отрывисто бросил: - Линия! Все мысли, все невзгоды и опасности сразу отошли куда-то далеко и не то что пропали, а резко уменьшились, стали неглавными. Главным было дело, к которому они были приставлены, и это дело повело их за собой. Ни комсомолец Александр Губкин, ни пионер Василий Лазарев не знали, что произошло за ближайшими сопками. Оба понимали, что произошло что-то необыкновенное и, возможно, угрожающее Родине, и они, не сговариваясь, вместе и каждый отдельно приготовились и к бою, и к смерти, и еще к чему-то, что, может быть, страшнее смерти. Все это не было не только не произнесено, а даже не продумано как следует. Это было само собой разумеющимся. Потому что главным было все-таки дело. Они бросились к ближайшему столбу, к которому был подключен молчащий теперь аппарат, и увидели покачивающиеся обрывки проводов. - Так я и знал! - воскликнул Саша. - Давай когти! - Они же у тебя за плечами. - Ах да, верно! Пока Саша надевал когти и лез на столб, он решил, что будет восстанавливать не оба подвешенных на столбах провода, а только один. Кто его знает, какие повреждения могут быть дальше. И еще, почему-то с затаенной грустью, он подумал, что восстановление нужно вести в сторону восьмого поста - там должен быть командир. Грусть сейчас же ушла, а решение осталось. Сняв обрывок одного провода, Саша слез вниз и рассказал о своем решении Васе. Тот вздохнул и несмело спросил: - Значит, от своих? Губкин нахмурился. Паренек явно говорил не то, что требовало дело, и это настораживало. Вася опять вздохнул и уже твердо, как человек, который все обдумал, сказал: - Что ж... Правильно! Ведь если на нашем посту что-нибудь и случилось, так мы вдвоем мало чем поможем. А тут от нас зависят все посты, а может быть, и побережье. Теплея сердцем, Губкин спросил: - Что ты? Сам додумался? Вася не ответил. То, что еще мешало ему и мучило, отрезалось и пропало. Теперь имело значение только дело. И чем больше он думал о нем, тем быстрее вспоминались мелкие и мельчайшие подробности последних дней. Главным было одно - тревога. Значит, все, что происходит и будет происходить, не случайно. Оно предвиделось. О нем знали и его ждали. А раз так, значит, они не одни. И пост не одинок. Все связаны общим делом, и они должны думать о других, как другие думали о них. И Вася, сматывая обрывки провода, сказал: - А старшина, наверное, на пост тянет. Губкин быстро взглянул на паренька и подумал почти то же, что только что думал Вася, и уже совсем решительно приказал: - Пошли. Торопким шагом и перебежками они двигались от столба к столбу, до боли в шее всматривались в едва заметные на фоне темнеющего неба провода, иногда распутывали их и соединяли обрывы. Изредка в темноте возникали стремительные тени и проносились мимо - таежные жители спасались от страшного и непонятного бедствия. Ни Вася, ни Саша не обращали на них внимания, как не обращали внимания на связистов изюбры и козы, кабаны и пантеры. Как всегда во время стихийных действий, животные теряли свой извечный страх перед человеком и общая беда на время равняла всех. Было тихо. Взбудораженные нервы успокаивались. Тело и сознание уже втянулись в работу, и она шла быстро. Чем дальше продвигались связисты к границе своего участка, тем меньше было обрывов, и наконец через часа полтора они наткнулись на уцелевший отрезок линии. Саша подсоединил к ней аппарат. Чей-то усталый голос твердил нараспев одно и то же: - Седьмой пост! Седьмой пост! Отвечай! Старшина Пряхин! Отвечай! На глаза почему-то сразу навернулись слезы - ведь, конечно, другие думают о них, - но Губкин сразу же совладал с собой и доложил: - Линейный надсмотрщик седьмого поста рядовой Губкин... - Живы?! - крикнули в трубку. - Обо всех еще не знаю, - хмуро сознался Саша. Ему не понравился этот вопрос, не так бы нужно было спросить о том, о чем он старался не думать. Он рассказал, что с ним произошло и что он видел, а потом спросил: - А вы что видели? - Да то же, что и вы. И вдруг издалека донесся голос капитана Кукушкина: - Линия повреждена сильно? - Сильно. Тянем только один провод. - Правильно! Так и держите. Голос капитана звучал уверенно, спокойно, словно он давно, заранее знал, что может произойти и как в этом случае нужно поступать. Это спокойствие передалось Губкину, и он подумал, что капитан сможет ответить ему на вопрос, который по-настоящему волновал связистов. - А что, это такое было, товарищ капитан? - осторожно спросил Саша. Кукушкин ответил уклончиво: - Самолеты на разведку вылетели. Скоро узнаем. Вы с кем в паре, Губкин? - С Васей Лазаревым. Это племянник... ученик тот. - Губкин сбился и смолк. - Понятно. А как этот самый племянник? - уже весело спросил капитан, и Губкину показалось, что он подмигнул: - Ничего? - Замечательный, товарищ капитан! - Ну вот и хорошо. Молодцы. Теперь так, Губкин. Один провод восстанавливайте прямо до поста. А о втором не беспокойтесь. Сейчас в вашу сторону выйдут надсмотрщики с восьмого поста, а на восьмой - с девятого. Так что в случае чего подмога будет. Понятно? - Так точно! - Ну вот и хорошо. Действуйте. И главное, бдительность не теряйте. Чаще докладывайте обо всем замеченном. Теперь после этого, в сущности, очень веселого разговора последние остатки страха пропали. Все идет так, как должно было идти. Да, конечно, и бдительность нужна, и поработать нужно, но они не одни. С ними - все, и они - для всех. Губкин и Вася собрали свое имущество и побежали обратно. Самым главным теперь было то, что было главным и вначале - пост, товарищи. Добраться до них, помочь, может быть, спасти... Вокруг было так тихо, словно вся жизнь была убита тем страшным фиолетово-мертвенным светом, который пронесся над тайгой. И чем дальше они бежали, освещенные рассеянными лучами молодого месяца, тем неспокойней было у них на душе: молчаливость тайги, неизвестность положения угнетали все сильней и сильней. И один и другой старательно скрывали друг от друга свои страхи, говорить стали почему-то шепотом. Пробежав мостик, у которого совсем недавно сидели, связисты опять стали сращивать обрывы, все ближе и ближе подходя к тому месту, где река, выходя из ущелья, делала крутой изгиб и обычно шумела особенно сильно. Здесь линия перешагивала через реку, некоторое время шла по противоположному берегу и снова возвращалась на "свой" берег. Вася посмотрел на реку и обмер. Реки не было. Было только русло, на котором в мягком свете месяца блестели еще мокрые камни, был крохотный ручеек, бессильно пробирающийся меж обомшелых валунов. А реки не было. Предчувствуя беду, связисты перешли русло, перевалили через сопку и в нерешительности остановились - перед ними простиралось огромное озеро. Деревья стояли в нем по колено, а кустарник местами скрывался с головой. А дальше, в направлении седьмого поста, и еще дальше небо было освещено багровым дрожащим заревом лесного пожара. - Туда ушел старшина, - глухо сказал Губкин. Они посмотрели в глаза друг другу и опять молча, словно договорившись обо всем заранее, стали спускаться с крутого склона. На их счастье, первый после перевала столб стоял возле самой воды, и они, присоединив провод, донесли на восьмой пост о встреченном препятствии и лесном пожаре. Оказывается, о пожаре на линии уже знали - над ним пролетел разведывательный самолет. - Пробивайтесь на пост! - приказал Кукушкин. - Придумайте что-нибудь и пробивайтесь! - Что ж тут придумаешь, - тихо сказал Саша и стал снимать одежду. Вася тоже разделся. Поднимая имущество и оружие над головой, они осторожно вошли в холодную воду. Вначале она только обожгла тело, потом вызвала мучительную дрожь и, наконец, стала сводить пальцы ног. Связисты, стиснув зубы, осторожно щупая босыми ногами колючее дно, упрямо брели к следующему столбу. Закрепив на столбе конец провода, Саша подсоединил к нему провод связистской катушки и спустился вниз. И они опять побрели по воде, задыхаясь от жгучего холода, останавливаясь возле каждого столба, чтобы подцепить провод. И каждый раз, взбираясь на столб или дерево, Саша чувствовал, как ломит от холода кисти, как замирает сердце. На Васю страшно было смотреть. Бледный, лязгающий зубами, с остановившимся взглядом упрямо горящих глаз, он покачивался от усталости. "Пропадает парень", - подумал Губкин. До поста оставалось еще километра два - два с половиной, а до места, где линия перебиралась на "свой берег", - метров пятьсот. Но вода быстро прибывала, и переправиться через реку с тяжелой катушкой, оружием, кошками и телефонным аппаратом было просто невозможно. Губкин добрался до первого дерева и помог Васе вскарабкаться на него. - Оденься, сиди и грейся, - сказал он. - А ты? - Я поплыву вон к тому тополю и перетащу все имущество. - Нет, - покачал головой Вася. - Я тоже с тобой. - Слушай, Лазарев, - строго сказал Губкин. - Дело нешуточное. Если мы закоченеем в этой чертовой воде, пропадем оба. Кто тогда доведет линию? - Все равно вместе, - упрямо сказал Вася. - Нет, не все равно! Не все равно. Мы сейчас не принадлежим себе. Понял? Мы нужны для других. - Ну как же я тебя брошу? - возмутился Вася. - Разве это будет по-товарищески? Я буду греться, а ты мерзнуть? - Чудак! Пойми, что сейчас главное - линия. А мы с тобой - дело десятое. И я как старший приказываю: сиди, грейся, доноси по телефону, что делается. Если придумаешь что-нибудь, скажешь. Так и не заметив, что он отдал первый в своей жизни приказ, что он уже приобщился к командирской деятельности, Губкин забросил за спину когти и поплыл, петляя между полузатопленными деревьями. Он добрался до тополя, оставил на нем когти и вернулся за оружием. Когда оставалось переправить лишь катушку с проводом, нестерпимая боль пронзила сначала ногу, а потом, кажется, все тело. Губкин почувствовал, что его правую ногу что-то выворачивает и стягивает. "Судорога", - понял он и едва нашел силы, чтобы вскарабкаться на тополь. С большим трудом ему удалось растереть посиневшую ногу. Спуститься в воду он уже не решался. Вася с катушкой был в двухстах метрах от него. Оружие и все остальное снаряжение было уже здесь, на дереве, но как соединить все это и переправить на другой берег, Саша не знал. Губкин полез по стволу вверх. В воде то там, то здесь виднелись вырванные где-то вдалеке деревья. Их притащила сюда река. Собрать бы их и сделать плот... Однако для этою следовало поплавать, а Губкин понимал, что теперь, когда ногу схватила судорога, он не выдержит обжигающе холодной воды. И стоило ему подумать об этом, ногу опять искорежила нестерпимая боль. Она выворачивала пальцы, и они разъединялись и становились торчком, икра окаменела и вздувалась, а боль лезла выше и выше. Сознание мутилось, в глазах плыли радужные пятнышки. Держаться на дереве уже не было сил. Приходило отчаяние. И в эту полуобморочную минуту Губкин думал не о себе, а о Васе Лазареве: "Пропадает, пропадает". Ему было и стыдно, и обидно. Боль рванула особенно сильно, пронизывая, кажется, все тело. На какое-то мгновение Саша не удержался на ветке и качнулся. Неестественно вывернутая нога сорвалась и зацепила за острый сучок. Новая боль ворвалась в старую, и старая стала отступать. Когда Губкин очнулся и почти оправился от судороги, он услышал всплески воды и бульканье. Похоже, кто-то захлебывался. Он быстро взглянул на освещенную месяцем воду и обмер. По светло-стальной, слегка рябящей поверхности озера, захлебываясь, усиленно работая ногами и руками, плыл Вася Лазарев. Впереди и сбоку паренька двигалась какая-то удивительная коряга. Их движения были явно согласованны, их что-то определенно связывало, но что - Губкин не понял. Он только ужаснулся, подумав, что Вася утонет. Потом решил, что тот сделал себе плот, хотя странная коряга не напоминала плот. И коряга, и мальчик попали на лунную дорожку, и рассмотреть их уже было невозможно. Слышались лишь все те же всплески воды и бульканье. Превозмогая пришедшую после судороги слабость, Губкин собрался было прыгать в ледяную воду, чтобы спасти товарища, помочь ему, но в это время с той, противоположной стороны, раздался чей-то удивительно знакомый голос: - Стой! Кто идет?! Губкин замер. Послышались сильные всплески и Васин голос: - Это я! Только я плыву! - И крик: - Куда тебя черт понес? Все тот же знакомый, уже растерянный голос спросил: - Стой, говорят, кто идет?! - Потом зло добавил: - А то стрелять буду! После непродолжительной паузы Вася закричал: - Андрей! Почуйко! Я не иду! Я плыву! И этого черта не остановишь! Если бы вдруг в этом пронизанном рассеянным светом молодого месяца таежном воздухе раздался голос матери, Губкин, наверное, обрадовался бы не так сильно. Он сразу забыл о своих бедах и заорал: - Андрей! Почуйко! Сопки ответили ему: - Ого-го-го! Слабость опять овладела Губкиным, тело передергивала мелкая противная дрожь, и почему-то хотелось не то что плакать, а просто потереть защипавшие глаза. Саша улыбался синими, сведенными холодом губами и шептал: - Живы... Живы... И впервые он забыл о деле, о линии. СОХАТЫЙ Восстановив линию от поста до реки, обстоятельный Почуйко вовремя вспомнил старую пословицу: "Не зная броду, не суйся в воду". "Трэба делать плот", - решил он. Он нашел сухостойное дерево и начал рубить его. Работать было трудно - болело тело, но Андрей быстро свалил дерево и хотел было взяться за его разделку, как услышал чьи-то слабые голоса и плеск воды. Он прислушался. Голоса смолкли, и между деревьями кто-то проплыл. Андрей знал, что у Губкина и его товарища лодки нет. Значит, плавал кто-то чужой. Почуйко выбрал местечко посуше и поудобней, залег и стал наблюдать. Несколько раз ему не терпелось окликнуть неизвестных, но он сдерживался. "Шут его знает, кто такие и сколько их. А я один", - думал он, ворочался и молчал. Через некоторое время он увидел, что по лунной дорожке прямо на него плывет большая, рогатая коряга. Послышалось сопение и легкий хрип. "Не иначе как мотор якый-то заграничный..." - подумал Андрей и приготовился к бою. В самую последнюю минуту, когда он уже готов был открыть огонь, он вспомнил уставное требование обязательно окликать неизвестных. "Ведь и верно, может, все-таки наши. С восьмого или иного какого поста. А моторы и у нас разные есть", - решил он и окликнул плывущую корягу. Он не узнал осипшего от холода Васиного голоса и растерянно хмыкнул, потом сделал то, что сделал бы на его месте всякий честный, не умеющий лукаво мудрствовать солдат. Он опять вспомнил железное уставное требование и вскинул автомат: - Стой, говорят, кто идет?! А то стрелять буду! Он, может быть, и в самом деле выстрелил бы - вначале вверх, как велит устав, а потом, если бы не удостоверился, что его подозрения напрасны, и прямо по цели, но раздался отчаянный крик Губкина, странная коряга метнулась в сторону. Теперь Почуйко уже не старался разобрать Васины слова. Он был безмерно рад, что товарищи нашлись, что все идет в общем не так уж плохо, и закричал: - Ого-го-го! Он поковылял к берегу, чтобы встретить Васю и помочь ему причалить. Но вместо Васи из реки показалось огромное поблескивающее в неверном свете месяца чудовище. Оно фыркало и трясло горбоносой, бородатой головой. Его большие рога, похожие на растопыренные ладони великана, отражали блеклый отсвет пожара и казались окровавленными. Чудовище запаленно дышало и упрямо лезло на Андрея. Наверное, он не выдержал бы и заорал свое: "Ратуйте!" - но в это время раздался всплеск воды и звон металла. - Пошел! - закричал Вася. - Пошел, дурак! Чудовище, которое Вася так непочтительно называл дураком, рванулось, запрокидывая голову, выскочило на берег и помчалось вверх, на сопку. Вася выбрался на сухое место и бросился обнимать опешившего и слегка испуганного Почуйко. - Андрей, дорогой! А что с дядей Колей? Он тоже здесь? Почуйко помотал головой, словно освобождаясь от паутины. - На посту твой дядька, - сказал он и смущенно спросил: - Слухай, а що це такэ було? - Лось! - Який лось? - Вроде оленя. Ну, сохатый. Понимаешь? И хотя потомственный степной хлебороб Андрей Почуйко никогда не слышал этого слова, он подумал, что к этому странному животному как нельзя лучше подходит такое необыкновенное название - сохатый. Андрей успокоился, сразу смекнул, что был смешон, и, по привычке, начал хитрить, чтобы скрыть свой промах. Он с достоинством выпрямился и укоризненно покачал головой. - Подцепит разную ерунду и во-от - радуется! - сказал он сердито. - Тут дело серьезное, а он на сохатых кататься вздумал. Як малый, честное слово! Он говорил так искренне, как неподкупно-сердито смотрели его острые глазки, что Вася, у которого зуб на зуб не попадал, опешил: вместо того чтобы похвалить за находчивость, его ругали. - Так пойми же... - А чего ж тут понимать, колы связи нема? Вот ты и понимай. - Так я же привез связь. Понимаешь? Привез! - От обиды Вася даже перестал дрожать и, поднимаясь на цыпочки, старался доказать Андрею свою правоту. Почуйко был неумолим: - Ну, як привез, так нечего и балакать. Где она в тебэ? В кармане? Оскорбленный в самых лучших чувствах, Вася снял с себя катушку с телефонным кабелем и в сердцах бросил ее под ноги Почуйко. - Держите! Вот она - связь! - Ну, ото ще ничего, - уже подобрее пробурчал Андрей. Он понял, что спасся от позора, и так вошел в выдуманную им роль неподкупно строгого человека, что спросил: - А Сашка чего там орет? - Так он, понимаешь, на дереве. Переправиться же нет возможности... - Нема возможности, - передразнил его Андрей и, соединив конец провода, крикнул: - Седьмой пост! Товарищ лейтенант? Все в порядке! Знайшев и Ваську, и Сашку! Таки скаженни ребята... шо-шо? Та целы. Ну вы там держите связь, а мне и тута делов хватает. Он положил трубку на аппарат и, приставив ко рту сложенные рупором ладони, закричал: - Сашко-о! Зараз приедем! - И опять ворчливо сказал Васе: - Як фазаны те клятые - на деревах порасселись и сидят. Давай-ка плот строить. Замерзший и растерянный Вася сразу забыл и о холоде, и об обиде: Андрей, оказывается, имел право ворчать. Он уже успел обо всем подумать. Они по очереди стали рубить сваленное Андреем дерево, потом связали обрубки телефонным кабелем. Вася собрался было встать на этот плот, однако неумолимый Почуйко решил по-иному: - Думай, хлопец! Обратно ж втроем плыть нужно. Оставайся здесь. Ружье твое где?.. - Оно там... На дереве, - растерянно ответил Вася. - От тебе и солдат... - развел руками Почуйко. - Оружие бросил. А як тебе зараз сражаться придется? Чем тогда будешь? На кулачках? Эх, солдат, солдат... Почуйко опять укоризненно покачал головой, встал на плот и оттолкнулся шестом от берега. Все, что было пережито за эти несколько часов Васей, все отошло на задний план и теперь казалось уже не очень страшным и потому неинтересным. Главным было то, что он оставил свое оружие. Значит, он все-таки не может считаться настоящим солдатом, настоящим защитником Родины. Ведь недаром Губкин, когда забирал свой автомат, предупреждал: - Твое ружье пусть будет с тобой. Мало ли что. Перебирая руками телефонный кабель, стоящий на плоту, Андрей, как заправский паромщик, быстро поплыл на другой берег. Минут через пятнадцать он привез уже одетого Губкина и все имущество. Спрыгнув на берег, Губкин спросил: - Как ты на лосе очутился? - Так и очутился, - сердито ответил Вася, которому показалось, что и его новый дружок и командир тоже собирается ругать его за самоуправство. - Нет, серьезно! Ведь это же здорово! Вася недоверчиво посмотрел на Сашу, но, увидев его оживленное милое лицо, уже смелее ответил: - Так уж... подвернулся... - Он снял с плота свою трехстволку, обтер ее от водяных брызг и забросил за спину. - Как это "подвернулся"? - удивился Саша. - Да так. Я пригрелся на дереве и думаю, почему ты так долго не возвращаешься. Уже хотел закричать, как меня что-то дернуло! Я не удержался и плюхнулся в воду. Катушку я на себя надел, чтобы не потерять, она меня на дно и потянула. Испугался страшно. Вынырнул сам не знаю как и сразу почувствовал, что меня что-то тянет по воде. Барахтаюсь, воду хлебаю, но уже стал соображать - смотрю, в сторонке лось плывет и вроде меня буксирует. Проверил, провод как струна. Тут я понял, что зверь спасался от пожара, поплыл и зацепился рогами за провод. И меня стянул. Разобрался и вижу: тянет он меня куда-то в сторону - провод его не пускает, заворачивает. Думаю: все, пропадаю. Хотел было катушку снять, потом как-то сразу придумалось - скинул петельку, которой провод на катушке закреплялся, чтобы не разматывался зря, и отпустил немного. Лось поплыл прямее. Так и пошло у нас. Как его в сторону поведет, так я провод подам. Он и выравняется. Вот и доплыли. - Ну, я тебе скажу, это случай! - восхищенно протянул Саша. - Не хуже почуйковского медведя. Андрей, почувствовав недоброе, рассудительно сказал: - Мы тут разговорами занимаемся, а там ни Пряхина, ни Сенникова нема... Связисты примолкли и поспешили на пост. Андрей старался не отставать от товарищей, хотя идти ему было больно, и он, прихрамывая, ругался сквозь зубы. СОЛДАТ УХОДИТ В БОЙ... Когда связисты приблизились к седьмому посту, их остановил окрик: - Стой! Кто идет? - Свои! Свои! Окликов больше не последовало. Седьмой пост оказался совершенно пустынным - даже гора имущества и та исчезла. Вася беспомощно оглянулся, Саша пожал плечами и на всякий случай вскинул автомат: исчезновение Лазарева и всего имущества было очень подозрительным. Но Николай Иванович не стал играть в прятки. Он вылез из окопа, тяжело припадая на больную ногу, подошел к товарищам и положил руку на Васино плечо. - Ну, вот и славно! - сказал он. - Я тут к обороне приготовился. Имущество убрал в землянку, отрыл окоп... Понимаете, ничего подозрительного. Правда, недавно пролетел самолет да вот пожар разгорелся. - От старшины ничего не было? - озабоченно спросил Губкин. - Молчат. Я думаю, что кому-то нужно немедленно идти на розыски... - Я пойду, - сразу решил Вася, поднял голову и посмотрел на дядю. Николай Иванович сжал ему плечо и ласково заглянул в глаза: - Ведь ты же мокрый. И устал... - Ну как вы можете, Дядя Коля?! - возмущенно крикнул Вася. - Да разве вы стали бы отдыхать, когда такое делается? Лазарев усмехнулся: - Ну вот, Губкин. Придется вам с Васей идти. А мы с Почуйко на правах инвалидной команды будем охранять пост. - Чтой-то? - удивился Андрей. - Я тоже с ними. Может, до конца и не дойду, так около поста поработаю. А вы связь держите. - Ладно... Только вот что - после такой передряги сил у вас не так уж много. Хоть немного прихватите еды. И они, опять втроем, двинулись вдоль линии в тайгу. Вася роздал остаток лепешек с лимонником. Губкин поделился прихваченной медвежатиной. Они на ходу перекусили и расстались. Почуйко должен был восстанавливать линию от седьмого поста в направлении шестого, Губкин и Вася - искать Пряхина и Сенникова и тянуть провод дальше. Не успели они расстаться с Андреем, как Вася схватил Губкина за руку. Они остановились и прислушались. Вдалеке, на склонах, слышался шорох валежника. Но пронизанное лучиками блеклого лунного света разнолесье было безжизненно и покойно. - Что это? - тихонько спросил Саша. - Кто-то как будто спускается с сопки. - Окликнем? - Подожди... Может, показалось. Они опять прислушались, шорох больше не повторялся. Вспомнились сомнительные тени обитателей тайги, спасающихся от неизвестного бедствия. Губкин с Васей решили, что и этот шорох вызван каким-нибудь перепуганным оленем или кабаном. Связисты торопким шагом двинулись дальше. Им повезло: на одном участке, прикрытая склонами сопки, линия была почти цела, и они вскоре забыли о странном шорохе. А по склонам сопки, озираясь и прислушиваясь, шел Сенников. Ожидая Пряхина, он не то что задремал, а, скорее, впал в забытье и очнулся от грохота и свиста ветра. Впрочем, и ветер, и грохот прошли стороной, по заросшему папоротником и хвощами распадку, и не потрепали Аркадия. И все-таки он почувствовал себя таким одиноким и заброшенным, таким беспомощным, что прежде всего бросился в распадок навстречу Пряхину. Быть одному в этом вздыбленном, грохочущем и совершенно непонятном ему мире казалось невозможным. Одиночество, полная беспомощность угнетали Андрея, делали его мягким и податливым. Ему нужны были люди, пусть чужие, пусть даже враждебные, но люди, которые могли бы спасти и помочь ему устоять перед этой свалившейся на него чудовищной, непонятной силой, которая может смять и уничтожить, даже не спросив, хочет он того или не хочет. Он был так мал и одинок среди огромных гор, разлапистых дубов и тополей, так слаб и ничтожен перед могучими взрывами и свистом бешеного ветра... Он метался по горной тайге в поисках Пряхина, звал его и даже плакал. Он мог выдержать все, кроме одиночества, но найти старшину не мог. Грохот исчез, ветер утих, и в мире опять наступила тишина, всеобщая и гнетущая. Она как бы растворила и поглотила Аркадия, и он решил, что там, возле разгорающегося, жуткого в своей безмолвности лесного пожара, старшины быть не может. "Что ему там делать? - лихорадочно рассуждал Сенников. - Ведь он командир и прежде всего обязан был разыскать меня. Он, наверное, так и сделал, да прошел мимо валуна и не заметил меня. Теперь он, наверное, на посту". И Аркадий побежал к посту. - Только бы выбраться, только бы выбраться, - шептал он, спотыкаясь. Это лихорадочное, похожее на бегство движение быстро измотало его, и он, пошатываясь, пошел медленней. Пробираясь через залитый половодьем распадок, он ладонью зачерпнул воды, торопливо умылся, потом напился. Холодная вода освежила его, он попробовал разобраться во всем происходящем, да так и не смог этого сделать. Николай Иванович не услышал его робких, крадущихся шагов, потому что докладывал по телефону обстановку: ни Пряхина, ни Сенникова все еще нет, связи с шестым постом тоже нет, вода в реке прибывает, пожар разгорается. Капитан Кукушкин внимательно выслушал его и спросил: - Вы хоть немного двигаться можете? - Если нужно, то, конечно, смогу. - Нужно, товарищ Лазарев. Очень нужно. Слушайте внимательно. Под утро мы пришлем вертолет с людьми. В темноте ему будет трудно ориентироваться. Разожгите возле поста три больших костра. Понимаете? Три! - Понятно! Разжечь возле поста три костра. По линии или треугольником? - Треугольником, но так, чтобы в центре этого треугольника была бы хоть небольшая посадочная площадка. Понимаете? - спросил капитан Кукушкин. - Учтите, - предупредил Лазарев, - склоны сопки покаты. Сядет ли вертолет? И потом - вода прибывает... - Вот потому я и говорю "очень нужно", - резко сказал Кукушкин. - Сделайте все возможное. Если не получится, придется держать машину на месте в воздухе. У меня все, действуйте. - Слушаюсь, - ответил Лазарев, положил трубку, вздохнул и потрогал больную ногу. Было тихо, и в этой тишине он услышал шорох, оглянулся и увидел безмолвного, по-стариковски сгорбившегося Аркадия. - Сенников! - обрадовался Лазарев. - А где же Пряхин? Аркадий молчал. Он слышал телефонный разговор Лазарева и уже оценил свой поступок, впервые не пытаясь найти ему оправдания, чувствуя себя безмерно усталым и несчастным. - Что же вы молчите?! - крикнул Николай Иванович. - Что с Пряхиным? - Я не знаю, - тихо ответил Аркадий. - Я думал, что он вернулся на пост раньше меня. Лазарев, опираясь на столб, медленно поднялся на ноги, заглянул