Слоистое небо цеплялось за спицы телевизионных антенн. Старенькая
церковка  накренилась  в косых дождевых струйках,  и почернелые купола
провисли меж ветками мокрых деревьев.
     - Первое  июня...  Начало  лета,  -  с  усмешкой сказал Федорин и
отвернулся от затянутого потеками окна.
     Он взял со стола монументальный, как Библия, "Справочник образцов
иностранной валюты". Медленно перекидывал плотные страницы. Вспыхивали
и угасали зеленоватые американские доллары, радужные британские фунты,
сизые,  как  сукно  солдатских  мундиров,   западногерманские   марки,
оранжевые  мексиканские песо,  японские йены.  Мелькали профили и фасы
здравствующих и почивших королей, президентов и полководцев...
     Федорин перекидывал  страницы,  но  видел  не иноземные банкноты.
Кажется,  с каждой наклейки смотрело на него не по  годам  одутловатое
лицо Валентина Игумнова.  Судя по его повадкам, в игумновских тайниках
покоится немало из того,  что собрано  в  этом  альбоме.  Федорину  не
миновать   заглянуть  в  эти  тайники.  Но  это  завтра.  Может  быть,
послезавтра...  А сегодня снова до глубокой ночи колесить  по  Москве.
Приказано   изобличить,   задержать  Игумнова,  завершить  дознание  и
передать дело следователю.  А что передашь,  если Игумнов залег у себя
на  квартире,  как  медведь  в  берлоге,  и  всех  его  поставщиков  и
покупателей ровно бы смыло этим нескончаемым дождем.
     "А без твоих коммерческих связей, - глядя на фотографию Игумнова,
мрачно сказал Федорин,  - ты,  Валентин Николаевич,  голый.  И мне ты,
попросту говоря,  не нужен. Если брать тебя таким, то через трое суток
тебе принесут извинения за  незаконный  арест,  а  мне  соответственно
выговор в приказе.  И поделом.  Моя уверенность в том,  что ты матерый
валютчик,  для следствия и суда не имеет значения. И чтобы все у нас с
тобой  было  по закону,  надо,  чтобы ты сам вышел из укрытия и привел
меня к своим клиентам".
     А дождевая хлябь за окном слезилась так тоскливо,  разом на плечи
навалились  усталостью  три  полубессонных  ночи  в  ожидании   выхода
Игумнова на сделку,  и Федорин расслабленно откинулся на спинку стула,
распустил узелок галстука, расстегнул воротник сорочки:
     "Эх, жизнь  инспекторская!  Другу  не  пожелаешь,  а  недругу  не
расскажешь...".
     В дверь постучали. Вежливо, но твердо.
     - Войдите,  -  ответил  Федорин.  И  одним  движением   застегнул
воротник, подтянул галстук.
     Вошла миловидная девушка.
     - А, Наташа! Что, какой-нибудь экстраконцерт, товарищ культорг? К
сожалению,  не могу даже на экстра-ультра.  Горю синим огнем  с  одним
типом. И прокурор по надзору дровишек подкидывает в огонь...
     Наташа без улыбки взглянула на него и сказала растерянно:
     - Товарищ старший лейтенант, он умер...
     - Кто?  - Федорин настороженно смотрел на девушку.  - О  ком  вы,
товарищ старший сержант?
     - Посетитель к вам.  Мне,  говорит,  надо  к  товарищу  Федорину,
который занимается золотом.  Подал мне паспорт. Только я собралась вам
позвонить,  чтобы  получить  разрешение,  а  он  вдруг  откачнулся  от
окошечка  и  вроде бы приседает.  Посетители его газетками обмахивают,
щупают пульс.  Потом слышу:  "Все,  умер".  Я сразу же к вам.  Вот его
паспорт...
     - Никандров Иван Северьянович,  -  читал  Федорин.  -  Родился  в
Москве 27 марта 1890 года. Прописан: Восьмой проезд Марьиной рощи, дом
номер...
     С фотографии   на  Федорина  глядело  круглое  добродушное  лицо:
массивный,  с  глубокими  залысинами  лоб,  волнистые  волосы,  слегка
тронутые  сединой.  Таким  был  Никандров  двадцать  лет назад,  когда
получал паспорт...
     - Я  не  знаю этого человека и никогда не слышал о нем.  Странно,
зачем ему понадобился именно я?
     Федорин совсем было хотел возвратить паспорт Наташе да предложить
ей отправить покойного в морг и  связаться  с  участковым,  чтобы  тот
сообщил  близким  Никандрова  о  его скоропостижной смерти.  Но взгляд
Эдуарда задержался на окне,  по которому скользили дождевые потеки, и,
сунув паспорт себе в карман, он проговорил:
     - Надо взглянуть на него.  На девятом десятке,  да  еще  в  такую
непогодь,  человек  не отправится к нам по пустякам с Восьмого проезда
Марьиной рощи.



     - Где вы ходите,  Эдуард Борисович?  - сердито встретил  Федорина
майор Коробов.  - Звоню,  понимаешь,  звоню,  спрашиваю:  где Федорин?
Говорят,  поехал в морг.  В конце концов мы же  не  уголовный  розыск,
чтобы  заниматься  всем  этим...  -  Он осуждающе покачал головой,  но
спросил с любопытством:  - Ну,  что там стряслось  с  ним?  Установили
причину смерти?
     - Причина распространенная. Обширный инфаркт миокарда.
     - Вот именно,  распространенная... - Коробов вздохнул и, морщась,
растер  ладонью  себе  грудь.   -   Впрочем,   естественно.   Ему   за
восемьдесят...
     Федорин кивнул.  Он отчетливо представил лежавшего  на  скамье  у
бюро  пропусков маленького старичка.  Руки,  сложенные на груди,  были
крупными,  с широкими ладонями и длинными,  наверное,  очень чуткими и
нервными пальцами музыканта или художника.
     - Да, Алексей Иванович, ему за восемьдесят, - подтвердил Федорин.
- Это обстоятельство и заставило меня отнестись,  так сказать, со всей
серьезностью.  В таком возрасте человек за здорово живешь не  двинется
через всю Москву.  И почему именно ко мне? Откуда вообще ему известно,
что Федорин "занимается золотом"? Не настораживает, а?
     Коробов неуверенно пожал плечами:
     - Было при нем что-нибудь интересное?
     - Было.  -  Федорин  достал из кармана и положил на стол Коробову
старинный бумажник с монограммой.  - Это его бумажник.  В нем  деньги.
Около   шести   рублей.   Фотография   с   надписью  старинной  вязью.
"Краснокаменск.  1910-й год".  На ней  два  господина  средних  лет  в
строгих  сюртуках.  И еще вырезка из газеты "Известия" за 24 мая этого
года...
     - Указ   о  награждении  орденом  профессора  Каширина  Вячеслава
Ивановича  в   связи   с   семидесятипятилетием   и   за   заслуги   в
золотодобывающей промышленности.  - Федорин вопросительно посмотрел на
Коробова и продолжал задумчиво: - С этими вещами он отправился ко мне.
А ведь к нам чаще всего идут с бедой...
     - Иногда и с повинной... - проворчал Коробов.
     - Опять  же любопытно.  Не шел,  не шел.  И вдруг в восемьдесят с
лишком...



     На стук Федорина калитку распахнула сухонькая опрятная  старушка.
Она  с  испугом  осмотрела  пришельца,  привстала на цыпочки,  метнула
взгляд за плечо Эдуарда,  на стоявшую у  ворот  автомашину,  с  трудом
перевела дух и спросила:
     - Вы откуда?
     - Из милиции.
     - А Иван Северьянович?
     - Вы его жена? - чуть помедлив, спросил Федорин.
     - Свояченица я ему,  - упавшим голосом отвечала она.  - Максимова
я,  Пелагея  Петровна.  Покойной  его жены,  Клавдии Петровны,  родная
сестра.  - Умолкла и,  уже постигнув то, о чем пока не решался сказать
Федорин, повторила тихонько: - Ну, а Иван-то Северьянович?..
     - Иван Северьянович сегодня утром скоропостижно  скончался  возле
нашего   бюро  пропусков,  -  в  тон  ей  печально  сказал  Федорин  и
предупредительно взял старушку под руку.
     Шуршали по дорожке шаткие шаги Пелагеи Петровны,  ветки шиповника
цеплялись за ее платье.  Она присела на ступеньку крылечка  и,  уткнув
лицо  в  ладони,  стала  раскачиваться,  будто  силясь смахнуть с себя
тяжесть,
     - Эх,  Иван Северьянович,  Иван Северьянович...  Все там будем, а
все одно горько.  Чужие люди глаза тебе закрыли.  В твои  ли  годы  по
казенным  домам  ходить  и  доказывать  правду-кривду.  Вот  и вывелся
Никандровский род.  Совесть все мучила старика,  что на  тридцать  лет
пережил единственного сыночка. А в чем его вина, коли Сереженька наш в
двадцать пять годков сложил головушку под Ржевом за Отечество...
     Федорин сознавал,  что должен сказать что-то в утешение старушке,
но не находил слов,  равных ее скорби.  Грустно и виновато смотрел  он
мимо Пелагеи Петровны.
     Наличники тщательно промытых  окон  поблескивали  свежей  голубой
краской.   Под  стрехой  дровяника  галдели  воробьи.  В  кадушке  под
водосточной трубой дремала ряска.  Ветки  старой  яблони  клонились  к
низенькой, врытой в землю скамейке.
     "Наверное, Никандров любил сиживать здесь в  тишине",  -  подумал
Федорин.  Опустевшая  скамейка,  распростертая над ней корявая яблоня,
поникшая в скорби старушка - все это резануло Федорина по сердцу. И не
было  больше сомнений:  Никандров шел на Петровку не с повинной,  не с
предсмертным раскаянием.  Старый дом с голубыми  наличниками  посетила
большая беда.
     Пелагея Петровна всхлипнула и,  словно  бы  разом  выплакав  свое
горе, подняла на Федорина глаза, сказала:
     - Пойти,  видно,  одежку  взять  Северьяновичу.  Давно  в  комоде
припасена к судному часу.  Обмыть да домой забрать пора хозяина, - она
сокрушенно покачала головой.  - С плохой ты вестью  явился.  Как  хоть
звать-то тебя?
     - Федорин Эдуард Борисович. Старший лейтенант милиции.
     - Федорин?!  -  ахнула  Пелагея  Петровна и проворно поднялась со
ступенек.  - Стало быть, это ты наезжал к нам прошедшей ночью. А утром
сегодня повестку прислал Ивану Северьяновичу с этим... с Мамедовым.
     - Я?! Прошедшей ночью? С каким еще Мамедовым? Какую повестку?
     - Кто  же,  как  не  ты?  - Пелагея Петровна подступила к нему и,
заслонясь ладонью от солнца,  стала всматриваться ему в лицо.  - Вроде
бы  и  впрямь  не похож.  Только ведь темно было.  А Иван Северьянович
сказывал мне:  мол,  лейтенант Федорин  наезжал  с  Петровки.  Иван-то
Северьянович сильно был обнадеженный им.  Оттого и заторопился с утра,
чтобы обсказать, о чем позабыл в первый раз...





     Майор Анатолий  Зубцов  уже  второй  год  работал  в   одном   из
центральных  управлений  министерства  внутренних  дел,  а  все не мог
позабыть тесно заставленную столами комнатку на Петровке,  чаепития  в
полночь,  ночевки  "валетом"  на  краешке  затертого кожаного дивана и
тревожный голос жены в телефонной трубке:
     - Толя, это какой-то кошмар. Третью ночь ты не появляешься дома.
     Как объяснить Нине,  что валютчики  не  согласовывают  с  ним,  с
Зубцовым,  график своих операций, а брать их полагается "тепленькими",
в момент сделки,  что для  офицера  милиции  равно  важны  и  быстрота
реакции,  и умение терпеливо ждать. Как объяснишь все это жене, если в
разговорах с нею даже слово "валютчик" под строжайшим запретом.
     Анатолий Зубцов получил повышение и простился с Петровкой. Теперь
он чаще,  чем прежде,  бывал дома.  Он заметно  располнел,  пухлощекое
добродушное лицо округлилось. Только солидности манер не прибавила ему
новая должность. А если совсем честно перед собой, то...
     Читая сводки,  отчеты  и  рапорты  вверенных теперь его попечению
отделов в областных управлениях, он не без зависти думал: эх, живут же
люди,  делают дела... И снова видел себя прежним молодым капитаном. На
Петровке все было сложнее и проще.  Ты и твой противник. Сила на силу,
хитрость  на  хитрость,  интеллект на интеллект,  жизненный принцип на
жизненный принцип...



     Бесшумно открылась  дверь,  и,  слегка  сутулясь,  вошел   Эдуард
Федорин.
     Анатолий обрадованно поднялся навстречу гостю:  показалось,  сама
незабвенная Петровка с ее беззлобными розыгрышами, холостяцким бытом и
крепким мужским братством шагнула к нему в кабинет.
     Зубцов растроганно смотрел на товарища и вспоминал,  как лет пять
назад начальник отдела привел к нему  тощего  долговязого  паренька  с
оттопыренными ушами и прической под Жерара Филиппа.
     - Вот тебе, Анатолий Владимирович, новый помощник Эдуард Федорин.
     Позднее они выяснили,  что в ту минуту крайне не понравились друг
другу.
     Зубцов скептически  оглядывал  Федорина  -  нервное лицо,  тонкие
белые пальцы - и тоскливо думал:  "Как  говорится,  сжалилась  судьба,
ниспослала   помощничка.   Если  доведется  буйного  валютчика  брать,
помощника  надо  подстраховывать  прежде,  на  такого  дунь  -   сразу
рассыплется".
     Федорин тоже озадаченно взирал  на  Зубцова:  ну  и  начальник  у
него...  Ни ростом не вышел,  ни внушительностью вида... В глазах, как
ни всматривайся, не угадаешь ничего, кроме усмешки.
     - Откуда  прибыл,  Эдик?  -  ласково  спросил  Зубцов  и вздохнул
горестно.
     - Коренной москвич, - ответил Федорин и тоже печально вздохнул.
     - И то хлеб. Хоть Москву изучать не надо. А родители чем заняты?
     - Музыканты  в  Большом  театре.  Отец  -  виолончелист,  мать  -
пианистка. Прадед и дед по отцу тоже были виолончелистами... - ответил
Федорин небрежно и покраснел.
     "Наверное, дома выдержал изрядную бурю,  когда объявил родителям,
что  намерен  поступать  в  милиционеры",  -  посочувствовал  Зубцов и
спросил участливей:
     - А ты что же не в артисты? Или слух подкачал?
     - Нет,  слух,  говорят,  отличный.  А сюда...  Потому, что просто
терпеть не могу разных подонков.
     - Чувство,  конечно,  благородное.  - Зубцов  вдруг  поверил:  он
сработается  с  этим  неженкой.  Покосился  на  ослепительные пуговицы
новенького кителя  и  звездочки  на  лейтенантских  погонах  Федорина,
подумал:  "После  выпускного  бала,  должно  быть,  и  спит в мундире.
Намозолил глаза соседям за пять кварталов от дома".
     - А формочку свою, Эдик, отдай маме.
     - У меня есть жена.
     - Блестяще,  -  Зубцов усмехнулся и сразу же помрачнел:  - Только
наши жены,  как бы  тебе  это  сказать,  тоже  должны  разделять  наше
отношение к подонкам. Без такого единомыслия... - Зубцов умолк, махнул
рукой.  - Без единомыслия,  словом,  они будут не очень  счастливы  со
своими  принципиальными  мужьями.  -  Зубцов  опять умолк и решительно
заключил:  - Так что формочку,  Эдик,  отдай жене. Пусть пересыплет ее
нафталином.   Формочка  тебе  потребуется  для  дежурств  да  еще  для
парадов...  Но парады редки,  а работа,  Эдик,  у нас семьсот тридцать
дней в году. А что ты умеешь, Эдик?
     - Теоретически - многое. Практически... Не знаю...
     Эдик поскромничал.  Практически он не умел почти ничего. Довольно
скоро Зубцова пригласило начальство:
     - Ошиблись мы в Федорине,  отчислять его надо. Романтика товарища
привела. Здесь не игра в казаки-разбойники.
     - В     сыщики-разбойники,     -     ввернул    Зубцов.    -    А
сыщиком-профессионалом нельзя стать за несколько недель. Но года через
два - три этот интеллигентный юноша оправдает наше долготерпение...
     - Шутить изволите,  Анатолий Владимирович.  Года  два  -  три.  А
раскрываемость? Ведь у твоего перспективного Эдика раскрываемости пока
никакой.
     - Придется,  значит,  мне  поднатужиться  и  за себя,  и за него.
Другого помощника мне не надо.
     ...Сейчас Зубцов   с   улыбкой   обошел   Федорина  и  заметил  с
нескрываемым удовольствием:
     - Ох,  да  и массивным ты стал,  Эдик,  солидным.  Честное слово,
позировать впору для плаката: моя милиция меня бережет...
     - Где   уж   нам,  -  в  тон  ему  возразил  Федорин.  -  Вот  ты
действительно соответствуешь по фактуре.  На одном диванчике с  тобой,
пожалуй, не поместишься...
     - Ага,  полнею,  - меланхолично признался Зубцов. - Не то бумаги,
не то годы. А ты, говорят, на Игумнова вышел самостоятельно?
     - Говорят...  - Федорин кивнул с напускным равнодушием. И спросил
озабоченно:  -  Ты  никогда  не  слыхал  о  ювелире  Никандрове  Иване
Северьяновиче?
     - Никандров?  Никандров? - Зубцов прошелся по кабинету и уверенно
сказал: - Нет, не встречался никогда.
     - И не должен встречаться,  - с облегчением подтвердил Федорин. -
Его коллеги,  ювелиры,  говорят о нем  как  о  честнейшем  человеке  и
большом искуснике.
     - А дома у него что узнал?  - спросил Зубцов как  о  разумеющемся
само собой.
     Федорин рассказывал,  и  лицо  Зубцова  становилось   все   более
озабоченным.
     - Вот что,  Эдик, - прервал друга Зубцов. - Это тот случай, когда
надо немедленно ставить в известность начальника нашего отдела.



     Подполковник Орехов встретил Федорина шутливо:
     - С чем пожаловал, Эдуард Борисович? С реляцией или за подмогой?
     Эдуард Федорин  не  умел докладывать бесстрастно и скупо.  Однако
суховатый,  даже педантичный Орехов,  более всего ценивший в  рапортах
подчиненных точность и краткость, ни разу не перебил его.
     ...В домике на Восьмом проезде Марьиной  рощи  Иван  Северьянович
Никандров  поселился  с  женой  и сыном лет сорок назад,  вскоре после
смерти своего  отца,  Северьяна  Акимовича,  известного  до  революции
золотых дел мастера и ювелира.
     Никандров-старший не утаил от Советской власти редкостного своего
мастерства  и  не  оставил  сыну  в наследство ни бриллиантов в стенке
скворечника,  ни золотых червонцев в чердачных стропилах.  Не  оставил
ничего, кроме фамильной профессии да отцовского напутствия:
     - Давно замечено,  что золото - не мед,  да и к губам липнет, и к
рукам льнет... Так вот, Иван, намотай себе на ус: ты - государственный
служащий! И чтобы никогда ни единой пылинки - слышишь, ни единой! - ни
к рукам,  ни к губам!  Беги от тех малоумов, что жужжат: мол, с трудов
праведных не наживешь хором каменных.  Счастье жизни не  в  хоромах  и
прочем, а в чистой совести и спокойствии души...
     На пенсию Иван Северьянович вышел,  когда ему уже  перевалило  за
семьдесят. С тех пор из дому отлучался не часто, но в годовщины смерти
отца,  своей рано умершей жены и погибшего на фронте  сына  непременно
выстаивал панихиды в кладбищенской церкви.
     Хлопоты по хозяйству взяла на себя вдовая свояченица  Никандрова,
Пелагея  Петровна.  Иван  Северьянович  в  теплые  дни часами сидел на
скамье под яблоней,  перебирал в памяти минувшие годы и давно  ушедших
из  его  жизни  людей.  А когда ударяла стужа,  дремал в старинном,  с
высокой спинкой кресле подле жарко натопленной голландки.
     Последнее майское утро задалось непогожим.  С ночи зарядил дождь.
Озябшие  воробьи  нахохлились,  притулились  под  стрехой   дровяника.
Расцветшие яблони постанывали на ветру.
     Пелагея Петровна видела из кухни,  как стоял Иван Северьянович  у
окна  и  покачивал головой,  сокрушался над бедой яблонь.  Потом сел в
кресло и взял газету.  Но не прошло и получаса,  как газета шлепнулась
на пол, а Иван Северьянович стал легонько похрапывать.
     И вдруг задребезжал молчавший  целыми  днями  звонок  у  калитки.
Пелагея  Петровна  сердито  зашикала,  замахала  руками  и  покосилась
испуганно на дверь, за которой дремал Иван Северьянович. Но оттуда уже
послышалось его невнятное спросонок бормотание:
     - Примерещилось никак?  Сон тяжелый, должно быть. Кефир нынче был
жирноват.
     Звонок повторился. Требовательнее, громче.
     - Пелагеюшка! - окликнул Никандров удивленно. - Узнай, голубушка,
кто там.
     Пелагея Петровна накинула на плечи стеганку,  выбежала во двор и,
обходя разлившиеся лужи, засеменила к воротам.
     Зябко подняв воротник плаща,  надвинув шляпу на густые, в крупных
дождевых каплях брови, у калитки нетерпеливо топтался рослый осанистый
мужчина.
     При виде Пелагеи  Петровны  в  его  больших,  казалось,  лишенных
белков,   глазах  промелькнуло  неудовольствие,  но  тотчас  же  тугие
глянцевито-шафрановые щеки дрогнули,  яркие губы разошлись  в  широкой
улыбке. Он галантно приподнял шляпу и сказал:
     - Мне нужен ювелир Никандров.
     Пелагея Петровна было уже совсем посторонилась в калитке: "Нужен,
так входите".  Но то ли не поверила сладкой улыбке  пришельца,  то  ли
рассердилась,   что   своим   трезвоном   потревожил  он  дрему  Ивана
Северьяновича,  то  ли  вдруг  шевельнулось   в   ее   душе   недоброе
предчувствие, возразила строптиво:
     - Мало ли что нужен. А мы не ждем никого.
     Мужчина поджал обиженно губы и сказал с укором:
     - У нас,  на Кавказе,  гостей  встречают  радушнее.  Попрошу  вас
э-э...  мамаша,  передать  хозяину или кто он там для вас,  что к нему
приехал и желает видеть его заслуженный артист...  скрипач Мамедов  из
Баку.
     - Тебя, Иван Северьянович, домогается там один, - сказала Пелагея
Петровна,  возвратясь в комнату.  - Говорит, что заслуженный артист по
скрипке. Видно, из этих, как их... из азиятов. Дожидается у ворот.
     - Заслуженный артист?  Право,  странно.  Не знаю я артистов. И не
жду никого.
     - Так,  может, я обскажу, что хворый, мол, ты нынче, да и провожу
с богом.
     Никандров покосился  на окно,  исполосованное дождем и скрипевшее
под ветром, поежился, плотнее запахнул полы потертого стеганого халата
и возразил с мягким укором:
     - Ну,  полно,  Пелагеюшка,  господь с тобой. Можно ли в этакую-то
непогодь  оставлять  человека  у  ворот.  Нет  уж,  проси  в  дом.  Да
расстарайся чайку, надо отогреть музыканта.
     Следом за Пелагеей Петровной гость вступил в комнату, остановился
перед Никандровым, учтиво наклонил голову:
     - Мамедов,   Ахмад  Аббасович.  Первая  скрипка  в  симфоническом
оркестре  Бакинской  филармонии.  Заслуженный  артист  Азербайджанской
республики.  -  Помолчал,  давая  хозяину  время  оценить  и осмыслить
сказанное,  и продолжал:  - К вам,  Иван Северьянович,  у меня  весьма
деликатное   дело.  -  Замолк  и  красноречиво  покосился  на  Пелагею
Петровну.
     - Пелагея Петровна - моя близкая родственница,  у меня от нее нет
секретов, - возразил было Никандров, но сразу же смягчился. - Ну, коли
уж   вы   настаиваете...  Пелагеюшка,  сделай  одолжение,  оставь  нас
покуда...
     Пелагея Петровна  сердито захлопнула за собой дверь,  но все-таки
услыхала слова гостя:
     - Иван Северьянович, вы аксакал ювелиров...
     Она прошла на кухню и  нарочно  гремела  посудой:  надо  же  было
как-то   выразить   неодобрение   этому  барственному  скрипачу  и  не
устоявшему перед его  натиском  Ивану  Северьяновичу.  Из-за  неплотно
прикрытой  двери  в  кухню  долетел  звонкий  от  волнения голос Ивана
Северьяновича:  "У вашей ханум дурной  вкус,  маэстро.  Это  вовсе  не
женская цепочка.  Вместе с моим покойным батюшкой лет шестьдесят назад
мы изготовили ее для сибирского золотопромышленника...".
     Но фамилии  этого  золотопромышленника  она  не запомнила:  не то
Борылин, не то Бутылин...
     Дверь из  комнаты  распахнулась,  и  в переднюю выскочил Мамедов,
багровый,  будто его  нахлестали  по  щекам.  Он  проворно  застегивал
массивный портфель, поворачиваясь, смотрел в глаза двигавшемуся за ним
Ивану Северьяновичу.
     - О, благодарю вас за добрый совет. Я немедленно еду на Петровку.
Благодарю вас. Вы отвели большую беду от меня и от моей невесты.
     - И  не  теряйте времени,  - настаивал Никандров.  - Речь идет об
огромных  фамильных  ценностях,  об  одном  из  крупнейших   состояний
дореволюционной  России.  Цепочка  эта могла быть взята только из того
клада.  И если она действительно оказалась у вас  случайно,  ваш  долг
немедленно сообщить властям...
     - О,  несомненно,  несомненно,  - горячо заверил  Мамедов  и,  не
попрощавшись, выбежал из дома.
     Никандров вернулся  в  свое  кресло  и  затих.  Пелагея  Петровна
решила, что он заснул снова, но вошла в комнату и увидела, что глаза у
него открыты и неподвижны,  а в них стоят слезы.  И  Пелагее  Петровне
стало  страшно.  "Уж  не  паралич  ли его расшиб,  не дай господи",  -
подумала она и окликнула:
     - Северьянович, ты слышишь меня?
     Он все так же невидяще смотрел  мимо  нее.  Дряблая  стариковская
ладошка бессильно лежала на подлокотнике.
     - Лучше бы мне помереть вчера,  чем такое надругательство увидеть
над  отцовским  детищем...  -  наконец вполголоса сказал он,  не меняя
позы.
     Иван Северьянович,  кажется, лишь сейчас увидел Пелагею Петровну,
взгляд его задержался на ней, стал чуть теплее.
     - Цепочку,  Пелагеюшка, в виде змейки медянки мы делали с папашей
к  карманным  часам  для  одной  высокой  особы.  Целый  год   колечки
выковывали,  чешуйки отливали из золота,  каждая тоньше лепестка розы,
на каждой выгравирован свой узор и вставлен самоцветный камушек. Целый
год. Даже дольше того. Но цепочка получилась, не сочти за хвастовство,
такая,  что ей в Оружейной палате место!  И этакую-то красоту  злодей,
варвар,  нехристь  какой-то  раскромсал повдоль.  - Он смахнул слезу и
договорил глухо:  - Ежели бы меня шашкою развалили,  мне и то бы легче
было, чем такое глумление...
     За окнами опустилась чернильная пелена.  Дождь вдруг разом иссяк,
и также разом,  точно кто отключил его,  утих ветер. Иван Северьянович
заворошился в кресле, тяжело оперся о подлокотники, медленно поднялся.
     - Куда  это  на  ночь  глядя?  -  заступила  ему  дорогу  Пелагея
Петровна,  увидев,  что Иван Северьянович  надел  на  голову  суконный
картуз и снял с вешалки теплую тужурку.
     Но Иван Северьянович отмахнулся от нее,  вышел на крыльцо,  жадно
втянул  в  себя  прохладные,  терпкие запахи обитого дождем яблоневого
цвета,  мокрой зелени,  отсырелого дерева.  А сердце  вдруг  дрогнуло,
тяжело  застучало,  и  звезды и разводье туч сомкнулись,  вытянулись в
золотую цепочку и зашлись в хороводе.
     Пелагея Петровна,    встревоженная   долгим   отсутствием   Ивана
Северьяновича,  вышла  в  сени  и  услыхала  приглушенные   голоса   -
Никандрова и еще чей-то,  молодой,  ей незнакомый. Она выскользнула на
крыльцо и рассмотрела,  что Иван Северьянович сидел на своей скамейке,
под старой яблоней,  а рядом с ним - кто-то высокий в темном плаще и в
кепке.  В свете спички проступила рыжеватая  бровь,  глубоко  запавшая
щека  и острый хрящеватый нос.  Пелагея Петровна,  обиженная тем,  что
Иван Северьянович завел от нее какие-то тайны, махнула рукой и пошла к
себе.
     Никандров вернулся  в  дом  возбужденный   и   даже   как   будто
помолодевший:
     - Знаешь, кто навестил меня, Пелагеюшка? - заговорил он с порога.
- Лейтенант Федорин с Петровки!  Потолковали мы с ним по душам. Но вот
о чем,  про то не могу сказать даже тебе. Обещание он взял с меня, что
я  никому  ни  слова.  Государственная,  говорит,  тайна!  - он лукаво
рассмеялся и продолжал весело:  - Мамедов-то,  а...  Зря,  выходит,  я
грешил  на  него.  Побывал  он,  как  я  наказывал ему,  на Петровке и
рассказал,  что знал.  Я всегда говорил,  что потаенное золото проявит
себя  всенепременно.  Теперь-то  уж доищутся до правды.  Федорин этот,
хоть молодой,  да знающий,  а всем делом командует генерал Лукьянов, -
он  испуганно  прикрыл  рот рукой.
     Ни свет ни заря Никандров разбудил Пелагею Петровну:
     - Пелагеюшка!  Что  же  это  я учудил,  старый пень.  Все выложил
Федорину,  а про Каширина запамятовал.  Каширин-то у них в Сибири  был
главным лицом.  С него и весь спрос. Как же это я... Федорин сказывал:
утром они в Баку отбудут с розыском,  а мне строго-настрого  велел  не
отлучаться   из   дому,   понадобиться   могу.   Не  миновать,  видно,
ослушаться...
     Иван Северьянович оделся,  как на пасху, сунул в бумажник вырезку
из газеты, фотографию и заспешил к стоянке такси.
     А через    полчаса    задребезжал    звонок.   Пелагея   Петровна
обрадовалась:  вернулся-таки,  одумался.  Но  перед   калиткой   стоял
музыкант Мамедов.  Он улыбнулся Пелагее Петровне, проворно протиснулся
в калитку и быстро зашагал к дому, бросив на ходу:
     - Проснулся  Иван  Северьянович?  Просили  меня  проводить его на
Петровку и повестку вот дали.
     - Опоздал,  почтенный. Отбыл уже Иван Северьянович своим ходом на
эту Петровку...



     Федорин закончил  рассказ.  Лицо  Орехова  было  неподвижным.  Он
шевельнул белесыми бровями, приплюснул ладонью гладко уложенные волосы
и спросил:
     - А выводы, товарищ Федорин?
     - Честно  говоря,  товарищ  подполковник,   нет   пока   у   меня
конструктивных  идей.  Но  я  упустил  одну деталь.  Никандров,  когда
собирался на Петровку,  достал из комода  старые  письма  и  открытки,
отобрал некоторые,  перечитал и оставил на столе. "Помолчу, - говорит,
- про них. Не каждое лыко в строку. И с такой ли святой женщины чинить
спрос".  Все  открытки  от одного адресата - Лебедевой А.  К.  Живет в
Краснокаменске,  Тополиная улица, дом пятнадцать. Обычные поздравления
к праздникам:  общенародным и церковным,  и еще к этому,  как его... к
дню ангела. Никандров был верующим.
     - Верующим...  -  Орехов  усмехнулся.  -  Но исповедоваться пошел
все-таки не в церковь, а на Петровку.
     - Коробов наш говорит: может, с повинной, - сказал Федорин.
     - С чем бы ни шел,  худо,  что не  дошел,  -  заметил  Орехов.  -
Словом,  два кольца, два конца... - И начал загибать пальцы на руке. -
А не примерещилась ли Никандрову эта цепочка? Восемьдесят лет старику.
Это раз...
     - Не думаю,  Михаил Сергеевич, - возразил Зубцов. - Мастер, пусть
столетний, свою работу признает.
     - Наверное.  Но вопрос, даже и самый абсурдный, задать себе надо,
чтобы  потом  не  оказаться  крепким  задним умом.  Насчет повинной...
Восемьдесят лет...  Они в себя могут вместить  разное  в  человеке.  -
Орехов  загнул  второй палец.  - Теперь Каширин.  Это три.  Что именно
хотел сообщить Никандров об уважаемом профессоре  и  кавалере  ордена?
Славить кого-нибудь к нам приходят редко: не наградной отдел... Дальше
- Лебедева А. К. Поздравительные открытки. Зачем Никандров вынул их из
комода?  Думал в тот момент он,  естественно, только о том, что скажет
на Петровке.  И вот потянулся за этими открытками. Возникли, значит, у
него  какие-то  ассоциации...  Кстати,  Эдуард Борисович,  Максимова в
разговоре с вами не вспоминала: не навещала Лебедева ювелира?
     - Навещала.   Дня   за   три  до  кончины  Никандрова.  Отобедали
скромненько, по-стариковски. Потом ушли на кладбище и на богомолье.
     Орехов вздохнул,  еще  загнул  палец,  перевел  взгляд на большую
карту  Советского  Союза,   висевшую   на   стене,   поискал   глазами
Краснокаменск, но не нашел его издали.
     Зубцов был рад  совпадению  их  мыслей,  и  предчувствие  сложной
операции,  прежние  возбуждение  и  азарт  охватили его.  Он энергично
растер себе ладонью лоб и сказал:
     - Пальцев   на  руках  не  хватит,  разуваться  придется,  Михаил
Сергеевич. А до главного мы еще не дошли.
     - Правильно... Главное, по-моему...
     - Ночной визит мнимого Федорина к старику  и  появление  Мамедова
утром.
     - Точно,  -  подтвердил   Орехов.   -   Все   видится   стечением
случайностей. Но эти визиты все расставляют по своим местам. И то, что
этот  тип  назвался  Федориным,  для   нас   как   визитная   карточка
валютчика...
     - Валютчиков,  Михаил Сергеевич,  -  уточнил  Зубцов.  -  Этакого
делового альянса валютчиков разных поколений.
     - Насчет альянса понятно.  Но вот разные поколения...  Где ты там
увидел отцов и детей? Или, считаешь, кроме этих двоих...
     - Пока не знаю этого.  Вполне уместно считать главарем  Мамедова.
Но главарь едва ли самолично направится к Никандрову. Только в случае,
если куш велик баснословно или нет подручных.
     - Считаешь,   что  есть  кто-то  над  Мамедовым?..  Упоминание  о
Лукьянове тебя наводит, да? - спросил Федорин.
     - Твоя,  Эдик,  громкая  фамилия  пока  приводит в трепет главным
образом вновь приобщенных.  - Зубцов засмеялся.  - Лукьянова же помнят
крепко,  так сказать,  ветераны.  Матерые,  тертые,  битые. Лет десять
прошло после смерти Ивана Захаровича,  и умер-то он полковником, а они
произвели его в генералы. Как говорится, старая любовь не ржавеет.
     - Лукьянов ничего не доказывает,  - заспорил Федорин. - Лукьянова
может помнить сорокалетний Мамедов и даже мой ровесник и, так сказать,
однофамилец...
     - Правильно, могут помнить Лукьянова, - сказал Орехов, - но знать
о том, что именно Никандровы при царе Горохе делали цепочку сибирскому
купцу и,  едва получив обрывок цепочки, сразу же ринуться в Никандрову
на экспертизу и опознание - для этого нужны эрудиция,  возраст и  стаж
профессора.  Вашего  юного  "однофамильца" Никандров признал знатоком.
Стало быть,  с этим лже-Федориным поработал кто-то.  Может, Мамедов, а
может, кто посолиднее. Так что...
     - А если к Никандрову они пришли не первым заходом? - упорствовал
Федорин. - Побывали у других ювелиров, узнали о Никандрове - и к нему.
Тогда вся версия твоя, Анатолий...
     - И вашу версию,  и версию Зубцова проверять надо.  Вроде бы и не
из тучи гром, эхо минувших лет и дел, а вот, на тебе, докатилось.
     "Эх, поручил  бы  ты  мне  это дело",  - думал Зубцов и,  пытаясь
склонить чашу весов в свою пользу, сказал:
     - И все-таки скорее всего действует группа.  Кто-то в ней нацелен
на  фамильные  ценности,  знает  людей,  так  или  иначе  связанных  с
сибирским золотопромышленником,  в том числе и Никандрова. Не случайно
к Никандрову отправился Мамедов с цепочкой.  Она  же  разрублена,  вот
знаток  и  усомнился  в  ее  подлинности.  Никандров не просто опознал
цепочку,  но поставил Мамедова в трудное положение: потребовал от него
явки на Петровку, и пришлось этим "кладоискателям" двинуться к старику
ночью.  Довольно  рискованный  визит.  Ведь  Никандров   и   сам   мог
отправиться к нам. Но они послали все-таки лже-Федорина. Горело что-то
у них,  не терпело отлагательств.  Одним выстрелом хотели  убить  трех
зайцев: реабилитировать Мамедова в глазах старика, отрезать ему пути к
нам и получить какие-то дополнительные  сведения.  И  ведь  преуспели,
достигли-таки своей цели.
     - Похоже,  -  проворчал   Орехов,   снова   пытаясь   рассмотреть
Краснокаменск  на  карте.  - Не исключено,  что они уже добрались и до
Каширина.  Тот,  кто знает о  Никандрове,  может  быть  наслышан  и  о
Каширине.  В  каком  сибирском  деле  уважаемый  профессор был главным
лицом? А может быть, он по сей день главный?
     За окном кабинета бесшумно скользили разорванные,  мягкие облака.
Где-то внизу фыркали автомобильные моторы.
     - А мы не переоцениваем их осведомленность?  - спросил Федорин. -
Может быть,  все-таки проще: эрудита со стажем там нет. Мамедов пришел
к старику как к ювелиру,  чтобы восстановить цепочку,  а затем загнать
ее втридорога иностранцу-коллекционеру.  А  Никандров  сгоряча  назвал
того  золотопромышленника,  вспомнил  о  его  кладе.  Вот у Мамедова и
разыгрался аппетит.
     - Версия может быть парадоксальной,  - прервал его Орехов. - Даже
невероятной,  но никогда - облегченной.  -  И,  обращаясь  к  Зубцову,
спросил:  - Тебе,  Анатолий Владимирович,  эти кладоискатели никого не
напоминают из старых знакомых?
     - Я уже прикидывал. Пожалуй, никого, - ответил Зубцов, нахмурясь:
нет, скорей всего операцию Орехов поручит Леше Коробову, а он, Зубцов,
так  и останется при бумагах.  - Хотя,  возможно,  с этим эрудитом я и
знаком косвенно, но просмотрел его на Петровке...
     - Что  же,  искупай грехи,  выводи его на чистую воду,  да заодно
проверь легенду об этом фамильном золоте.  Где оно,  сколько его  там?
Отчет  об  изъятых  у  преступников  ценностях передай майору Сучкову.
Немедля начинай операцию.





     Анатолий Зубцов читал автобиографию Каширина и вспоминал,  как  в
первом   классе   детдомовской  школы  старенькая  учительница,  Мария
Александровна, дирижируя рукою, почти напевала на уроках чистописания:
     - На-жим... Воло-сяная...
     Уважаемый профессор оказался  отличным  каллиграфом  и,  конечно,
слывет  человеком  строгих  жизненных  правил,  крайне  педантичным  и
аккуратным.
     "Я, Каширин  Вячеслав Иванович,  родился 25 мая 1896 года в семье
младшего  конторщика   на   прииске   Богоданном   Таежинского   уезда
Краснокаменской    губернии,    ныне   рабочий   поселок   Октябрьский
Краснокаменской области.  В семье, кроме меня, было пять братьев и три
сестры.  Попечительством  владельца  прииска К.  Д.  Бодылина закончил
сначала коммерческое училище в Таежинске, а затем горнотехническое - в
Екатеринбурге".
     - Попечительством!  - Анатолий перечитал это полузабытое слово. -
Бодылина...   Старуха  Максимова  называла  Федорину  -  Борылина  или
Бутылина...
     "С осени  1914 года я начал службу в должности горного техника на
прииске  Богоданном  золотопромышленного   товарищества   "Бодылин   и
сыновья".   Состоял  в  этой  должности  до  осени  1920  года,  когда
предприятия и  ценности  товарищества  были  национализированы.  После
этого перешел на государственную службу в трест "Ярульзолото",  откуда
в  1922  г.  откомандирован  для  продолжения  образования  в   горную
академию".
     Дальше защита диссертаций. Вступление в начале войны в партию и в
народное  ополчение.  Длинный  перечень  научных  трудов.  Заграничные
маршруты по конференциям и конгрессам.
     "А все  началось с попечительства золотопромышленника Бодылина К.
Д.". - Зубцов медленно закрыл картонную папку, стянул в узелок тесемки
и, возвращая документы директору института, сказал удовлетворенно:
     - Благодарю вас, вот и все.
     - Надеюсь, рассеяли свои э-э... сомнения, что ли?
     - А разве я высказывал вам нечто в этом смысле?
     - О,  нет!  Разумеется,  нет!  Однако, согласитесь, сам ваш визит
может быть истолкован... в определенном смысле.
     - Решительно не согласен.  И мне очень жаль,  если вы истолковали
именно так. Подозрение в подозрительности - тоже подозрительность.
     - Вы  полагаете?  Хотя,  пожалуй,  вы  и  правы...  -  озадаченно
проговорил директор и рассмеялся с облегчением.  - А вы, майор, однако
же, софист. Я уже, грешным делом, намерен был предостеречь вас, что мы
знаем   Вячеслава   Ивановича   как   большого    ученого,    человека
исключительной честности и никому не дадим его в обиду.
     - Спасибо за такую готовность.  Но именно  потому,  что  Вячеслав
Иванович  -  человек  исключительной  честности,  не миновать,  видно,
украсть у него несколько часов отдыха в Сочи...
     Записывая адрес Каширина, Зубцов невесело раздумывал о том, что в
Сочи ему непременно надо вылететь сегодня вечером, а на вечер назначен
поход  с  Ниной  в  Лужники  на  Киевский  балет на льду.  Нина с утра
отправилась в парикмахерскую. Нет, пусть уж лучше Орехов объяснится за
него с Ниной.  Тем более, что до отлета не удастся заехать домой. Надо
побывать в Ленинской  библиотеке.  Ведь  сомневаться  в  существовании
золотопромышленника  Бодылина,  оказывается,  не  было  и  нет никаких
оснований.



     Анатолий Зубцов любил Сочи.
     Но сейчас,  из окна "Волги", город показался слишком декоративным
и праздным. И, хотя в машине было душновато, он поднял боковое стекло,
разом  отдалив  себя  от  игрушечных  фонариков  в  ветвях,  перезвона
эстрадных песенок,  радужных  вывесок  и  реклам,  запаха  шашлыков  и
поджаренных  кофейных зерен.  Все это сейчас не касалось Зубцова.  Эти
веселые и нарядные люди,  может быть,  потому так  уверены  в  себе  и
спокойны,  что  есть  на  свете кто-то,  готовый заступить дорогу злу,
жестокости,  алчности.  Кто-то,  о  ком  они  вспоминают,  лишь  когда
приходит беда...  Как это говорил сегодня утром Орехов? Неужели только
сегодня утром? "Вроде бы и не из тучи гром, эхо минувших лет и дел..."
     Несколько часов  назад  в Ленинской библиотеке Зубцов нетерпеливо
перелистывал страницы объемистого "Списка  частных  золотопромышленных
предприятий Российской империи за 1916 год". И нашел.
     Золотопромышленное товарищество "Бодылин и сыновья".  Владелец  -
потомственный почетный гражданин Климентий Данилович Бодылин. И дальше
мелконьким   петитом:   "Родился   в   1864   году.    Вероисповедание
православное.  Образование  получил  в императорском горном институте.
Продолжал  его  в  Гейдельбергском  университете  в   Германии   и   в
Калифорнийском  университете в Северо-Американских Соединенных Штатах.
Удостоен   звания   адъюнкта   горного   дела.   Действительный   член
Императорского   Русского  географического  общества.  Унаследовал  во
владение дело отца своего Д. А. Бодылина, основанное им в 1834 году".
     Недоверчиво сощурясь и усмехаясь,  Зубцов перечитал эти сведения.
Едва  услыхав  от  Федорина  о  неведомом  сибирском  купце,  Анатолий
нарисовал  мысленно  портрет  этакого здоровяка с косматой бородищей и
смазанными лампадным маслом стриженными  под  кружок  волосами.  Одет,
конечно же,  в поддевку,  прихлебывает чай из блюдечка в растопыренной
пятерне,  громко хрустит сахаром. Такой мироед-лабазник был привычен и
понятен   Зубцову.   Живуч,   оказывается,  в  памяти  Гордей  Торцов,
долгожитель Малого театра...
     И вот, на тебе... адъюнкт и действительный член.
     Реальность существования Бодылина подтверждали протоколы  съездов
золотопромышленников, Всероссийских, Всесибирских и губернских, списки
вкладчиков Русско-Азиатского банка.  И снова знакомая фамилия. На этот
раз    в    составе    попечительских   советов   Санкт-Петербургского
анатомического института и Московского народного университета...
     Итак, Климентий   Бодылин  не  просто  существовал  некогда,  но,
видимо, был незаурядным человеком...
     Год 1917-й  он  встретил  в расцвете лет,  сил и могущества.  Так
неужели адъюнкт горного дела  и  действительный  член  Географического
общества настолько ослеп в одночасье, что вступил в безнадежный спор с
велениями времени,  закладывал тайники и  сознавал  -  не  мог  же  не
осознать  в  глубине души - их полную бесполезность.  Неужели человеку
такого ума и масштаба в одночасье отказали  логика,  здравый  смысл  и
проницательность?!
     В такую метаморфозу с недюжинным  человеком  Зубцов  поверить  не
мог. Значит, бодылинский клад - это миф.
     Но богатств,  привычного  уклада  жизни,   сословных   привилегий
Октябрьская  революция  лишила Бодылина тоже в одночасье.  Рассуждая о
масштабах его личности, инженерных дипломах, ученых титулах и званиях,
нельзя забывать,  что Бодылин - архимиллионер,  что с генами от деда и
отца унаследовал он алчность, жажду стяжательства, предпринимательский
азарт.  И,  разом лишившись власти и сокровищ, он мог, что называется,
зубами вцепиться в последние крохи своих богатств. Значит, опрометчиво
мерить  его поступки логикой инженера и ученого.  В тех исключительных
обстоятельствах  им,  скорее  всего,  руководил  инстинкт   дельца   и
стяжателя.  И,  следовательно, бодылинский клад - это вовсе не миф, не
легенда.
     А может быть, ты, Анатолий Зубцов, все усложняешь излишне? И прав
Орехов, предостерегая тебя:
     "Постарайся не  увязнуть  в  разных  психологических  коллизиях и
тонкостях.  Ты  не  историк,  не  биограф  Бодылина.  Мы  с  тобой   -
оперативные  работники  милиции,  и  только.  И  задача  у  нас вполне
конкретная:  есть сигнал,  что промелькнула бодылинская цепочка.  Надо
отыскать  ее,  изобличить продавцов и скупщиков и крепко подумать:  не
тянется ли она к так называемому бодылинскому золоту".
     "Но в конце концов о чем свидетельствует эта цепочка?  - мысленно
спорил Анатолий с Ореховым.  -  Она  может  быть  единственной  вещью,
которую  годами  хранили  близкие  Бодылина  или  его бывшие служащие,
ничего не зная о  тайных  сокровищах  сибирского  магната.  Она  могла
кочевать от одного владельца к другому, пока не попала к Мамедову..."



     Вячеслав Иванович  Каширин  встретил  Зубцова  в холле санатория.
Высокий,  узкоплечий,  он сверху вниз окинул Анатолия взглядом  из-под
очков и сказал с явным неудовольствием:
     - Помилуйте,  голубчик,  что  это  вы  преследуете  меня   аж   в
субтропиках? Неужто, кроме меня, экспертизу в стольном граде совершить
некому?
     - Такую,  мне кажется, некому, - кротко ответил Зубцов. - Я прошу
вас,  Вячеслав Иванович,  взглянуть на эту фотографию:  нет ли на  ней
ваших знакомых?
     Каширин с  недовольной  гримасой  взял  фотографию,  найденную  в
бумажнике Никандрова, по-стариковски отстранив ее от себя, всмотрелся,
и зрачки его как бы заострились, брови дрогнули над ободками очков.
     - Заснят  здесь  сибирский золотопромышленник Климентий Данилович
Бодылин. Второго же человека я не припоминаю.
     - Второго знаю я.  Это - Никандров,  Северьян Акимович.  Говорят,
был знаменитым ювелиром.
     - Я знавал ювелира Никандрова. Только Ивана Северьяновича. Однако
не встречались давно,  а был он постарше меня.  Но неужто вам  неведом
Бодылин?..  - Каширин вскинул на лоб очки, усмешливо осмотрел Зубцова.
-  Вы  же  отрекомендовались  офицером  министерства  внутренних  дел?
Неужели  в  ваших  специальных  учебных  заведениях не изучают историю
крупнейших состояний  дореволюционной  России?!  Студенты-горняки,  во
всяком случае, наслышаны о Бодылине.
     - После  краха  тех  состояний   прошло   уже   более   полувека.
Современные состояния,  разумеется, подпольные, нам видятся куда более
актуальными.  Как говорится,  каждому свое...  Иногда, правда, в новых
состояниях не сразу разглядишь, где вершки, а где корешки.
     Каширин покосился на фотографию,  которую он  все  еще  держал  в
руках, вздохнул и спросил строптиво:
     - А на что вам,  собственно,  Бодылин?  В каком качестве  он  вам
любопытен?  Как инженер едва ли.  А прочее,  - Каширин, как бы отсекая
это "прочее", резко взмахнул рукой, - было и быльем поросло...
     - Не  поросло,  к сожалению.  И мне важно получить возможно более
полное представление о нем...
     Каширин заговорил,   глядя  через  стекло  холла  на  васильковый
краешек моря и черные кипарисы.
     ...Глубокий распадок   меж   всклокоченными   пихтачом   сопками,
подернутый частой рябью пруд,  разномастные  домики  с  подслеповатыми
оконцами и закопченные приземистые казармы. На травянистой, похожей на
таежную лужайку,  площади прииска Богоданного -  каменная  контора.  У
конторского крыльца пушка.
     Отец нынешнего  владельца  прииска,  Данила   Бодылин,   еще   до
появления  на  свет  своего наследника заплатил за нее бешеные деньги.
Эта  заряжавшаяся  со  ствола  пушка  когда-то  палила  по  врагам  на
Севастопольских  бастионах,  а  теперь  отсчитывала  пуды бодылинского
золота.
     На крыльцо  конторы  выходил одноногий инвалид последней турецкой
кампании,  старик Панкратьич,  "смотритель  пушки",  как  с  гордостью
называл он себя. Неторопливо, точно священнодействуя, поджигал фитиль.
В распадке сопок перекатывалось эхо выстрела,  над площадью вздымались
черные клубы дыма,  взвизгивали от восторга,  яро настукивали по лужам
босыми пятками ребятишки.  Потом Панкратьич банником  прочищал  ствол,
подсыпал в него новую порцию пороха и уходил дремать в сени,  ожидать,
когда на речке Светлой намоют еще пуд золота.
     Пуд золота.   Сорок   фунтовых   слитков.   На  каждом  фамильная
бодылинская печать:  барс,  обвитый змеей,  сибирский кедр и  лавровая
ветвь. Символ силы, мудрости, бессмертия и славы...
     В то июльское утро не то заело что-то на бодылинских бутарах,  не
то Панкратьич крепче обычного выпил и задремал,  но,  похоже, он вовсе
позабыл о своей  пушке.  И  Славка,  присев  около  нее  на  корточки,
заглядывал в ствол, перекладывал тяжелый банник...
     И тут,  как показалось Славке, над самым ухом взметнулся истошный
бабий вопль:
     - Не зама-ай! И-род!..
     Зажав в  охапку ревущего ребятенка,  по площади бежала приисковая
нищенка Дарья,  простоволосая,  раскосмаченная, с перекошенным в крике
ртом.  За  нею,  размахивая  колом,  тяжело топал бахилами Яков Филин,
первейший  на  всю  округу  старатель,  а  в  пьяном  кураже  -  гроза
приискового люда.
     - Убью!..  - рычал Яков.  - М-мать твою...  Стой лучше!..  Смерть
твоя пришла с твоим ублюдком!
     На шум  из  сеней  приковылял  Панкратьич,  прикрикнул  на  Якова
унтерским басом:
     - Замри, басурман!..
     - У...  старая кочерыжка! Герой... Севастополь прос... А туда же!
- рявкнул на ходу Яков.
     - А ну,  жиган,  смирно! - закричал побагровевший Панкратьич. - Я
есть Плевненский кавалер! - И выпятил грудь с медалью.
     - Это ты кому "смирно"?! Мне? Якову Филину! Я тя вразумлю, старый
хрен!  - Яков круто изменил направление,  взметнул кол  и  ринулся  на
старика.
     Славка чиркнул о крыльцо давно припасенной фосфорной  спичкой  и,
зажмурясь, поджег фитиль пушки...
     Когда утихли гром и звон в ушах и рассеялся  дым,  Славка  увидел
взметнувшийся  над  головой  кол.  Мальчишка  втянул  голову  в плечи,
попятился,  но вдруг Яков швырнул кол наземь,  вытянул руки  по  швам.
Славка покосился в сторону и тоже замер с раскрытым ртом...
     На крыльце  стоял  сам  Климентий  Данилович  Бодылин  и  сердито
выговаривал испуган