Сказка-быль


     ---------------------------------------------------------------------
     Книга: С.Абрамов. "Стена". Повести
     Издательство "Детская литература", Москва, 1990
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 3 марта 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------


                              Глава первая
                              КЕША И ГЕША

     Эта престранная, почти невозможная история началась в субботу, в жаркую
июньскую субботу, в первый выходной первого летнего месяца, в первую субботу
долгих школьных каникул.  Дети в этот день не пошли в школу, а родители - на
работу. В этот день не звонили будильники, нахально врываясь в утренние сны.
В этот день не стаскивал никто ни с кого одеяла,  не совал в руки портфель с
учебниками,  тетрадями, рогатками и трубочками для стрельбы жеваной бумагой,
не гнал на занятия.  В этот день ожидались походы в зоопарк, в парк культуры
и  отдыха,  бешеная гонка на виражах "американской горы" и  гора мороженого,
лучшего в мире мороженого за семь копеек в бумажном стаканчике.
     Короче говоря,  это был день всеобщего отдыха, и провести его следовало
с толком и со вкусом. Иннокентий Сергеевич Лавров знал это совершенно точно,
и  план субботнего дня  был  у  него продуман досконально -  может быть,  не
считая мелочей,  но  ведь  все  мелочи-то  не  учесть,  а  серьезные этапные
мероприятия утверждены еще  вчера  с  Геннадием Николаевичем Седых,  с  коим
мероприятия эти и надлежало претворить в жизнь.
     Иннокентий Сергеевич давно проснулся,  но еще лежал под одеялом,  делал
вид,  что  спит,  ловил  последние минуты уединения,  когда можно подумать о
своем,  о наиважнейшем,  подумать не торопясь, не урывками - между завтраком
и, к примеру, выносом мусорного ведра, - а спокойно.
     Но -  ах какая досада!  -  не долго продолжалось спокойствие. В комнату
вошла мама и сказала уверенно и властно:
     - Кешка, вставай и не валяй дурака! Я же вижу, ты притворяешься...
     Конечно,  если бы Иннокентию было лет эдак двадцать пять, он вполне мог
бы  возмутиться насилием над  личностью,  заявить протест,  не  послушаться,
наконец.  Но моральная и экономическая зависимость от родителей не оставляла
ему права на протесты и возмущения.  Нет,  конечно же, он вовсе не смирился,
протестовал,   бывало,  и  протестует,  даже  на  бунты  решался.  Но  бунты
подавлялись, а последующие экономические и моральные санкции были достаточно
неприятны.
     Помнится,  как-то собрались они с Геннадием в поход, а мать возьми да и
скажи:
     - Какой еще поход, когда у тебя гланды!
     Интересное кино: гланды у всех, а в поход не идти ему!
     Ну,  бунт,  конечно, восстание, лозунги, требования всякие, а родителям
это все как комар укусил. Более того, отец заявляет грустным голосом:
     - А я еще хотел тебя с собой на рыбалку завтра взять...
     Иннокентий заинтересовался, приостановил бунт, спросил у отца:
     - А куда?
     - Какая  теперь тебе  разница?  -  ответил тот.  -  Ну,  на  Истринское
водохранилище. У дяди Вити там моторка стоит.
     - Это  здорово,  -  позондировал почву  Иннокентий,  так  осторожненько
позондировал.
     - Конечно,  здорово,  -  согласился отец,  -  только  теперь  для  тебя
рыбалочка плакала:  будешь сидеть дома  в  наказание за  скверный характер и
непослушание.
     А  сам тогда на  рыбалку поехал и,  заметьте,  ничего не  привез,  даже
окунька дохленького. А насчет логики - полная слабость. Судите сами: в поход
- гланды мешают, а на рыбалку с гландами - милое дело. Иннокентий указал ему
на несоответствие, так мать вступилась.
     - Сравнил, - говорит, - тоже! Там бы отец за тобой смотрел...
     А самой-то и невдомек,  что в тринадцать лет человек может сам за собой
посмотреть. Сейчас дети взрослеют значительно быстрее, чем в старые времена.
Явление  известное,  но  родители,  признавая  акселерацию  в  мировом,  так
сказать,  масштабе,  почему-то не замечают ее в стенах собственной квартиры.
Это,  к  сожалению,  всюду так,  не  только у  Иннокентия.  Они с  Геннадием
обсуждали эту проблему не раз и  пришли к  выводу,  что спорить с родителями
бессмысленно:  их  не  убедить.  Надо  признавать за  ними  право  сильного,
вырабатывать тактику и  теорию  для  сотрудничества,  прощая  им  неизбежное
желание руководить.  Тем более что опыт у родителей немалый. Отец Иннокентия
- журналист,   пишет  о  проблемах  науки  и,  когда  не  воспитывает  сына,
рассказывает ему такое,  что дух захватывает: о телекинезе, к примеру, или о
пульсирующих галактиках. А мать - врач. И гланды - ее специальность. Так что
тогда, с рыбалкой, и спорить-то бессмысленно было.
     Геннадию легче:  у него только бабушка, а родители в Японии. Они у него
дипломаты и  приезжают домой раз в году,  в отпуск.  И тогда им некогда сына
воспитывать:  они его долго не видели,  соскучились,  а  желание воспитывать
приходит благодаря каждодневному общению. Вот у бабушки Геннадия это желание
никогда не исчезает. Она прямо-таки живет одним этим желанием...
     Мама подняла жалюзи на окне,  и  в  комнату ворвался как раз этот самый
июньский день,  жаркий субботний день,  и солнце мгновенно высветило паркет,
пустив по  нему золотую реку,  по которой поплыли две лодки,  два курильских
кунгаса, полные синей рыбой горбушей.
     Мама взяла лодки и кинула их к кровати:
     - Тебе сколько раз говорить,  чтобы ты  не разбрасывал по комнате вещи?
Быстро умывайся - и завтракать! Отец ждет.
     Иннокентий вздохнул тяжело, сунул ноги в тапочки, которые, конечно, уже
не были никакими лодками,  пошлепал в ванную.  Плохо, что завтрак уже готов:
надо  было  встать пораньше и  проверить собственную меткость.  Если пустить
воду из крана,  а потом зажать отверстие пальцем,  то сквозь маленькую щелку
вырывается восхитительная сильная струя. Ее можно направить в любую сторону,
и однажды Иннокентию удалось наполнить водой мыльницу на стене.  А до нее от
крана  добрых два  метра!  Правда,  тогда  же  он  устроил в  ванной комнате
небольшой потоп - и ему попало, но это уже издержки производства.
     Эксперимент  повторить  было  некогда,   да  и  нельзя:  мама  сзади  с
полотенцем стояла,  торопила -  скорей-скорей!  -  будто от того, как быстро
Иннокентий умоется и почистит зубы,  зависела работа отца.  А она совершенно
не зависела ни от чего, она и не предполагалась сегодня. Это Иннокентий знал
абсолютно точно,  он имел с отцом накануне вечером встречу на высшем уровне,
и  две стороны пришли к единодушному мнению о необходимости присутствия отца
на  показательном запуске  опытной модели  самолета КГ-1,  который состоится
именно сегодня,  в субботу,  часов эдак в двенадцать.  А почему не раньше? А
потому что следовало кое-что доделать,  докрасить там, довинтить - как раз с
десяти до  двенадцати.  Конструкторы рассчитывали успеть все сделать за  два
часа.  "К"  -  это  был Кеша,  Иннокентий Сергеевич.  "Г" -  Геша,  Геннадий
Николаевич.  А цифра означала,  что до сих пор Кеша и Геша авиамоделизмом не
занимались.
     Вообще их так все и  называли:  Кеша и  Геша.  Иногда даже соединяли их
имена.  Кто, допустим, ужа в школу принес? Ответ: КЕШАИГЕША. Такое странное,
почти  марсианское имя:  КЕШАИГЕША.  Когда  человеку  тринадцать лет  -  уже
тринадцать!  -  и он перешел в седьмой класс - уже в седьмой! - он прекрасно
понимает толк в разных там марсианских именах. Но он совсем не против, когда
его величают по имени-отчеству.  Это солидно.  Это обязывает.  Это, наконец,
приятно волнует самолюбие.
     Плохо  то,  что,  кроме Кешиного отца,  никто их  по  имени-отчеству не
называет. А тот называет. Вежливо и с достоинством. Вот как сейчас.
     - Иннокентий Сергеевич, не разделите ли нашу трапезу?
     Тут и отвечать надо соответственно:  "Отчего же не разделить?  Премного
благодарен".
     И  даже  надоевший творог  кажется гениальным творением кулинарии:  все
зависит от того, как к нему подойти.
     - Состоится ли запуск КГ-1,  интересуюсь с почтением?  - Это отец из-за
"Советского спорта" выглянул.
     - Всенепременно.   -   Кеша  поднатуживается  и   вспоминает  еще  одно
"великосветское" выражение: "наипрекраснейшим манером".
     Отец хмыкает и закрывается "Спортом",  а мать говорит, нарушая заданный
стиль:
     - Ешь аккуратно, все на скатерть роняешь... Сил моих нету!
     Склонность матери к  гиперболизации невероятна:  если бы  Кеша ронял на
скатерть все,  то что бы,  интересно, он ел? А десяток творожных крошек не в
счет, мелочи быта. Кеша собирает их в ладошку, высыпает в тарелку.
     - Благодарствую. - Он не выходит из стиля. - Позвольте откланяться?
     - Позволяем, - говорит мать.
     И Кеша бежит к двери, крича на ходу:
     - Папка, ты не уходи никуда! В двенадцать, помнишь?
     Хлопает дверь - и вниз с шестого этажа.

     Бежать по  лестнице можно  по-разному.  Можно через ступеньку -  способ
проверенный  и   довольно  тривиальный.   Можно  через  две  -   тоже  часто
встречающийся в практике способ. Но если левой рукой опираться на перила, то
можно  прыгать сразу через несколько ступенек.  Кешин рекорд -  пять.  Гешка
однажды прыгнул через семь,  но сам своего рекорда больше не повторил.  А  у
Кеши все стабильно:  не один раз через пять ступенек,  а все время, до двери
подъезда,   махом  через  порог,  и  бег  с  препятствиями  окончен.  Дальше
начинается бег по пересеченной местности, а с кроссом у Кеши полный порядок,
тут он даже Гешу с его семью ступеньками обставит как миленького.

     Геша ждет Кешу на лавочке у подъезда,  сидит пригорюнившись, прижимая к
груди  КГ-1,   завернутый  в  чистую  простыню.  У  Кеши  возникает  сильное
подозрение, что простыню Геша стащил у бабки: это хорошая индийская простыня
с  цветочками,  новая,  крахмальная.  Геша качает модель,  как мать любимого
ребенка, только колыбельную не поет. Кеша садится рядом:
     - Ты чего раскис?
     Несмотря на общее марсианское имя, Кеша и Геша абсолютно не похожи друг
на   друга.    В   их   дружбе   проявляется   всесильный   закон   единства
противоположностей.  Кеша рыж, коренаст, шумен. Геша - черен, щупловат, тих.
Геша типичный интеллигентный ребенок.  Ему бы скрипку в руки, на шею бант и:
"А  сейчас,  товарищи,  юный  вундеркинд  Геннадий  Седых,  тринадцати  лет,
исполнит полонез Огинского!" Но нет,  не исполнит:  слуха у Геши нет. У него
нет ни слуха, ни голоса, но он любит петь и поет все без разбору.
     Геша всегда несколько томен и грустен: он считает, что это ему идет. Он
поднимает воротник школьной курточки, скрещивает руки на груди, прислоняется
к  стенке.  Он  мыслит,  не  тревожьте его.  Может  быть,  он  пишет  стихи?
Опять-таки  нет:  за  свою  жизнь Геша  сочинил лишь  одно  двустишие такого
сомнительного содержания:  "А у Кешки,  а у Кешки не голова, а головешка", в
коем намекал на цвет волос своего друга, за что и был бит другом.
     У интеллигентного Гешки была одна,  на взгляд бабушки, ужасная страсть:
он любил паять.  То есть не просто паять -  кастрюли там и чайники.  Нет, он
паял схемы.
     Это  красиво звучит -  паять схемы.  Геша  паял  схемы радиоприемников,
припаивал   конденсаторы,   сопротивления,   полупроводники  всякие,   потом
укладывал все это в  пластмассовый корпус,  купленный на нетрудовые доходы в
магазине "Пионер",  что на улице Горького,  и поворачивал колесико,  которое
должно было  включить этот  приемник,  дать ему  голос или  просто звук.  Вы
думаете,  звука не было?  Звук был,  и  в этом-то и заключалась великая сила
Геши: его приемники всегда работали, и работали не хуже магазинных.
     Конечно,  у него валялось дома два-три приемничка, еще не доведенных до
совершенства.  А  остальные давно  нашли  своих  хозяев:  Геша  был  щедр  и
раздаривал поделки друзьям.  Он дарил их, грустно улыбаясь, просто запихивал
в руки: "Берите, берите, мне не нужно, я еще сделаю".
     Например,  у  Кеши  имелось восемь  разноцветных коробочек,  до  отказа
набитых  радиодеталями.  Коробочки  принимали "Маяк"  и  прочие  программы с
музыкой и песнями,  которые не умел,  но любил исполнять безголосый Геша.  А
Кеша, напротив, исполнял их с некоторым умением.
     У  Кеши,  конечно,  внешность не  тянула  на  высокую интеллигентность.
Таких,  как Кеша, снимают для книг о детском питании, что в раннем детстве с
ним и  произошло:  какой-то  залетный фотограф,  знакомый отца,  щелкнул его
своим "никоном" и поместил в журнале "Здоровье" с зовущей надписью:  "Он ест
манную кашу".
     К  слову  сказать,  Кеша  действительно ел  манную кашу.  И  что  самое
ужасное, он писал стихи. И стихи эти печатались. Правда, пока лишь в стенной
газете, но вы же сами знаете, как трудно начинают великие...
     В  довершение ко  всему перечисленному Кеша не  умел паять.  Когда дело
доходило до молотка, рубанка или паяльника, таланты Кеши заканчивались. Нет,
он  не  был  мастером и  даже не  мог  быть подмастерьем.  Но  зато он  умел
руководить и вдохновлять.
     И  Геша  высоко ценил это  довольно распространенное среди человечества
умение. Геша говорил, что в присутствии Кеши ему гораздо лучше работается.
     Модель КГ-1  была  сработана Гешей как  раз  в  присутствии Кеши.  Кеша
скромно  хотел  зачеркнуть  букву  "К"  на   фюзеляже  самолета,   но   друг
воспротивился.
     - Я без тебя бы сто лет возился...
     А  так  сто лет сжались до  размеров недели,  и  вот вам финал:  запуск
модели на пустыре возле детских песочниц.  Финал - это торжество, а Геша был
грустен...
     - Ты  чего  раскис?  -  повторил Кеша,  потому  что  видел,  что  Гешка
действительно чем-то всерьез расстроен.
     - Плакали наши испытания.
     - Это почему?
     - Козлятники победили.
     - Когда?
     - Почем я знаю? Сегодня утром, наверно...
     Кеша посмотрел на  пустырь.  Рядом с  песочницами стоял крепко врытый в
землю двумя ногами-столбами зеленый стол, стол-великан, могучий плацдарм для
домино.  И плацдарм этот был занят прочно и,  видимо,  навсегда.  Козлятники
действительно победили.


                             Глава вторая
                       КЕША, ГЕША И КОЗЛЯТНИКИ

     - Где же теперь в футбол играть? - растерянно спросил Кеша.
     Известно,  в  минуту растерянности на  ум приходят самые что ни на есть
нелепейшие мысли.  Ну,  спрашивается, при чем здесь футбол, когда на руках у
Геши модель нелетанная,  неиспытанная,  можно сказать,  еще  не  родившаяся?
Поэтому Геша и сказал саркастически:
     - На проезжей части улицы - где ж еще!
     Гешу  футбол  в  этот  момент  не  волновал,  хотя  лучшего  вратаря не
существовало во  всех  дворах на  правой стороне Кутузовского проспекта.  Но
футбол в  текущий момент был  делом  двадцать пятым.  А  первым делом  была,
конечно же,  кордовая модель, чудо-аэроплан с красными крыльями и бензиновым
моторчиком.  Ее  на проезжей части улицы не запустишь:  это вам не в  футбол
играть.
     Конечно же,  козлятники заняли лишь малую часть пустыря,  но и  это уже
было катастрофой.  Разве какой-нибудь взрослый человек допустит, чтобы рядом
с  местом его раздумий кто-то гонял рычащее и воняющее бензином создание или
грязный мяч,  которым можно попасть в голову,  в руку, в комбинацию костяшек
домино на столе.
     "Бобик сдох",  как говаривал слесарь Витя,  принимая скромную трешку от
Гешиной  бабушки  или  Кешиной  мамы  в   благодарность  за   мелкий  ремонт
водопроводной аппаратуры.
     - Слушай,  Гешка,  -  загорелся Кеша, - а давай пойдем к ним и попросим
разрешения пустить самолет, а?
     - Ты идеалист, - сказал Геша. - Такие никогда не разрешат.
     - О людях надо думать лучше, - настаивал идеалист Кеша.
     - О  людях надо думать так,  как  они  того заслуживают,  -  недовольно
сказал Геша, но все же встал, оправил индийскую простыню на модели, вздохнул
тяжело: - Пошли попробуем?
     - Рискнем...
     Они медленно - так идут на казнь или к доске, когда не выучен урок, что
почти одно и то же,  -  пошли сначала по асфальтовой дорожке, потом по траве
мимо школьного забора -  словом,  привычным маршрутом "бега по  пересеченной
местности".  Они подошли к свежеврытому столу и остановились.  За столом шла
баталия.
     - Дубль-три! - орал пенсионер Петр Кузьмич, общественник, член общества
непротивления озеленению, активный домкор стенной газеты при домоуправлении,
личность  несгибаемая,   поднаторевшая  в   яростной  борьбе  с  пережитками
капитализма в квартирном быту.  -  Дубль-три!  -  орал он и шлепал сухонькой
ладошкой о  зеленое  поле  стола,  сухонькой ладошкой,  к  которой  намертво
приклеилась черная костяшка "дубль-три".  А может, вовсе и не приклеилась, а
просто ускорение,  с  которым Петр  Кузьмич бросал сверху вниз свою ладошку,
превышало земное,  равное девяти и восьми десятым метра в секунду за секунду
и присущее свободно падающей костяшке.
     - Это хорошо, - спокойно ответствовал Петру Кузьмичу другой пенсионер -
Павел Филиппович, полковник в отставке, тоже общественник, но менее усердный
в общественных делах.  - Это хорошо, - ответствовал он и аккуратно, тихонько
прикладывал свою костяшку к еще вибрирующему "дублю" Петра Кузьмича.
     - Смотри,  Витька!  - угрожающе говорил Петр Кузьмич своему напарнику -
как раз тому самому слесарю Витьке, имеющему неприглядную кличку Трешница.
     - Я смотрю, Кузьмич, - хохотал Витька, - я их щас нагрею, голубчиков! -
И удар его ладони о стол,  несомненно, зарегистрировала сейсмическая станция
"Москва".
     А  у  Павла Филипповича напарником был  некто Сомов -  тихий человек из
второго подъезда.  Он  был  настолько тих и  незаметен,  что кое-кто всерьез
считал  Сомова  фантомом,  призраком,  человеком-невидимкой.  Был,  дескать,
Сомов,  а потом - ф-фу! - и нет его, испарился в эфире. Но Кеша и Геша знали
совершенно точно,  что Сомов существует,  и даже были у него дома:  ходили с
депутацией за  отобранным футбольным мячом.  Помнится,  они  мяч  гоняли,  и
кто-то пульнул его мимо ворот и попал в этого самого Сомова.  А тот -  тихий
человек,  не  ругался,  не дрался,  просто взял мяч и  пошел домой во второй
подъезд. Тихо пошел - не шумел, как некоторые. А мяч отдал только с третьего
раза.  С ним дело ясное: для него этот стол - кровная месть за тот случайный
удар. Он этот стол под угрозой расстрела не отдаст. Вот он посмотрел на Кешу
с Гешей,  на их модель под простыней тоже посмотрел, заметил, что на мяч она
не  похожа,  успокоился и  приложил свою костяшку к  пятнистой пластмассовой
змее на ядовитой зелени стола. Тихо приложил, под стать своему напарнику.
     - Товарищи, - сказал Кеша, прежде чем Петр Кузьмич снова замахнулся для
богатырского удара, - мы к вам с просьбой.
     Петр Кузьмич досадливо обернулся, проговорил нетерпеливо:
     - Ну, пионеры, давай быстрее.
     И Витька тоже стал смотреть на них,  и тихий Сомов,  и Павел Филиппович
из-под очков глянул: что, мол, за просьба у пионеров, которые, как известно,
молодая смена и просьбы их следует уважать? Иногда, конечно.
     - Мы вот тут модель сделали, покажи, Гешка, так нам ее испытать надо, а
мы не знали,  что стол врыли,  и думали на пустыре,  так можно рядом,  мы не
помешаем.
     - Погоди, пионер, - сказал Петр Кузьмич, - ты не части, ты по порядку -
чему тебя только в школе учат?  Какая модель - вопрос первый. Как испытать -
второй. При чем здесь стол - третий. Ответить сможешь?
     - Смогу,  -  обидчиво сказал Кеша.  Он почему-то волновался и злился на
себя,  на  это несвоевременное,  глупое волнение,  когда надо быть твердым и
убедительным. - Это модель самолета КГ-1, кордовый вариант, который мы хотим
испытать на нашем пустыре. Мы не знали, что именно здесь общественность дома
построит стол для тихих игр,  и рассчитывали,  что пустырь будет по-прежнему
свободен.  Однако теперь,  понимая,  что своими испытаниями мы  можем как-то
помешать вашему заслуженному отдыху, все же просим благосклонного разрешения
запустить в воздух этот первый в истории нашего дома самолет.
     Он кончил.  Геша,  снявший с модели простыню,  с восхищением смотрел на
друга:  такую речь,  несомненно, одобрил бы и сам товарищ нарком Чичерин, не
говоря уже о директоре школы Петре Сергеевиче.
     Теперь общественность разглядывала модель,  и  разглядывала по-разному.
Петр Кузьмич с  неодобрением смотрел:  он  не  доверял авиации,  предпочитая
железную дорогу,  и если бы ребята смастерили модель паровоза или тепловоза,
то Петр Кузьмич разрешил бы испытать ее и  сам бы дал свисток к отправлению.
Но самолет... Нет!
     А Павел Филиппович смотрел на модель с ревностью. Павел Филиппович тоже
не  любил  авиацию,  потому что  в  прошлом был  артиллеристом и  не  уважал
заносчивых авиаторов,  которым год  службы идет  за  два,  и  звания быстрее
набегают, и зарплата, и вообще... Вот если бы ребята пушку сварганили, то он
бы сам "Огонь!" скомандовал. Но самолет... Нет!
     А Витька смотрел на модель как раз с интересом.  Он думал,  что если бы
сделать такую самому,  а  еще лучше -  отнять ее у этих сопляков,  то вполне
можно оторвать за  нее рублей пятнадцать,  а  то и  двадцать.  Испытывать не
надо,  потому что случайно разбить ее можно, какие-нибудь детали повредить -
и тогда хрен возьмешь пятнадцать рублей. А то и двадцать... Нет, Витька тоже
был против испытаний.
     А  Сомов на  модель не  смотрел.  Тихий Сомов смотрел на оставленные на
столе  костяшки партнеров,  вернее,  подсматривал и  прикидывал свои  шансы.
Сомов вполне приветствовал модель как  средство отвлечения партнеров,  но  -
только на минутку.  Достаточно,  чтобы подготовить возможный выигрыш.  А для
этого надо продолжать игру и не отвлекаться на какие-то испытания.
     - Нет,  -  сказал Петр Кузьмич,  выражая общее мнение.  -  Вы, пионеры,
молодцы.  Авиамоделизм надо всемерно развивать,  но не в  ущерб обществу.  А
общество сейчас культурно отдыхает.  Так?  -  Это  он  спросил у  общества в
порядке полемического приема,  и  общество согласно подыграло ему:  так-так,
правильно говоришь. - А значит, отложите испытания на после обеда. Думаю, мы
к тому времени закончим игру?
     - Может, и закончим, - хихикнул Витька, - а может, и не закончим. У нас
самая игра только после обеда и пойдет.
     - Это верно,  -  раздумчиво сказал Павел Филиппович.  -  Кто знает, что
будет  после  обеда...  Идите,  ребяточки,  идите и  не  останавливайтесь на
достигнутом.  Модель  самолета  доступна  многим,  а  вот  смастерите-ка  вы
зенитку...  -  Он мечтательно зажмурился, может быть, вспомнив, как палил он
из своей зенитки по фашистским "мессерам", как палил он по ним без промаха и
был молодым и сильным, и сладко было ему вспоминать это...
     А  тихий Сомов ничего не  сказал,  потому что  все  уже было сказано до
него.
     - Пошли,  Кешка,  -  тихо проговорил Гешка,  -  я же тебя предупреждал:
такие своего не отдадут.
     - Но-но, паренек, - строго заметил Петр Кузьмич, - не распускай язык. -
Но заметил он это,  впрочем,  лишь для порядка, потому что уже отвлекся и от
пионеров,   и  от  их  модели,   а  думал  о  партии,  которая  складывалась
благоприятно для него и для Витьки.
     - Ладно,  -  сказал Кеша, - мы пойдем. На вашей стороне право сильного.
Но не злоупотребляйте этим правом: последствия будут ужасны.
     Это он просто так сказал, про последствия, для красоты фразы. И вряд ли
он  думал в  тот момент,  что слова его окажутся пророческими.  Ни он так не
думал,  ни Геша,  ни тем более Петр Кузьмич, который только усмехнулся вслед
пионерам  -  мол,  нахальная молодежь нынче  пошла,  спасу  нет  от  нее,  -
усмехнулся и брякнул костяшкой о стол:
     - Пять - три. Получите вприкусочку.
     - Окстись, Кузьмич, - сказал Витька. - Как со здоровьем?
     Петр  Кузьмич строго посмотрел на  наглого Витьку,  а  только потом  на
уложенную на стол костяшку. Посмотрел и удивился: не "пять - три" он сгоряча
выхватил, а вовсе "шесть - один".
     - Ошибку дал,  -  извинился он, забрал костяшку, вынул из жмени нужную,
шлепнул о стол. - Вот она.
     - Ты,  Кузьмич,  или играй,  или иди домой и шути со своей старухой,  -
обозлился Витька, - а нам с тобой шутить некогда.
     Петр Кузьмич снова взглянул на стол и  ужаснулся:  пятнистую доминошную
змею замыкала все та же костяшка "шесть - один", хотя он голову на отсечение
мог дать, что брал не ее, а "пять - три".
     - Надо  ж,   наваждение  какое,  -  заискивающе  улыбнулся  он,  забрал
проклятую костяшку,  сунул ее для верности в кармашек тенниски,  внимательно
выбрал "пять - три", еще раз посмотрел: то ли выбрал? Убедился, тихонечко на
стол положил. - Нате.
     - Ну,  дед,  -  заорал Витька,  -  я  так не играю!  -  Он швырнул свои
костяшки на стол и поднялся. - Клоун несчастный!
     В  другой раз  Петр  Кузьмич непременно обиделся бы  за  "клоуна" и  не
спустил бы  нахалу  оскорбительных слов,  но  сейчас  у  него  прямо  сердце
останавливаться начало и  пот холодный прошиб:  на столе,  поблескивая семью
белыми точками, лежала костяшка "шесть - один".
     - Братцы!  -  закричал Петр Кузьмич. - Я не нарочно. Я ее, проклятую, в
карман спрятал.
     Он  выхватил  из  нагрудного  кармана  спрятанную  костяшку  и  показал
партнерам.
     - Ты бы ее лучше на стол положил,  -  сурово сказал Павел Филиппович, а
тихий Сомов только головой покачал.
     Петр Кузьмич посмотрел и  тихо застонал:  это была та  самая,  нужная -
"пять - три".
     - Братцы,  - сказал Петр Кузьмич, - тут какая-то чертовщина. Я же точно
выбираю "пять - три", а получается "шесть - один".
     - Может, у тебя жар? - предположил Витька.
     - Нету у  меня жара и  не было никогда...  Братцы,  да не шучу же я,  -
простонал Петр Кузьмич. - Сами проверьте...
     - И проверим, - сказал Павел Филлипович. - Сядь, Виктор.
     Витька  сел  со  скептической улыбкой,  подобрал брошенные кости.  Петр
Кузьмич раскрыл ладошку, протянул ее партнерам.
     - Вот смотрите: беру "пять - три". Так?
     - Так, - согласились партнеры.
     - И кладу ее на стол. Так?
     - Так. - Партнеры опять не возражали.
     - И что получается?
     - Хорошо получается, - сказал Павел Филиппович.
     И он был прав: змейку замыкала неуловимая прежде костяшка "пять - три".
     - Ну, Кузьмич, - протянул Витька, - ну, клоун...
     И  опять-таки  Петр  Кузьмич  не  ответил  дерзкому,   потому  что  был
посрамлен, полностью посрамлен.
     - Ладно,  -  сказал Павел Филиппович,  -  замнем для ясности. Я на твои
"пять -  три" положу свои "три -  два". - Замахнулся и замер, не донеся руку
до стола...
     На  столе  вместо  всеми  замеченной  костяшки  "пять  -   три"  лежала
пресловутая "шеть - один".
     - Опять твои штучки,  Кузьмич?  - ехидно спросил Витька, но его оборвал
Павел Филиппович:
     - Помолчи,  сопляк.  Я же смотрел:  Кузьмич не шевельнулся.  И костяшка
нужная была. Тут что-то не так.
     И даже молчаливый Сомов раскрыл рот.
     - Ага, - сказал он, - я тоже видел.
     - Вот что,  -  решил Павел Филиппович,  -  ставим опыт.  Кузьмич,  бери
костяшку.
     Кузьмич забрал злосчастную костяшку.
     - А теперь давай сюда "пять - три".
     Кузьмич безропотно послушался.
     - Все  видите?  -  спросил Павел  Филиппович и  показал публике "пять -
три". - Вот я ее кладу, и мы все с нее глаз не спускаем...
     Четыре пары глаз гипнотизировали костяшку, и Павел Филиппович аккуратно
приложил к ней нужную "три - два". Все было в порядке.
     - Теперь я слежу за Кузьмичом,  -  продолжал Павел Филиппович,  - а ты,
Витька, клади свою, не медли. Ну?
     Витька замахнулся было,  чтобы грохнуть об  стол рукой,  но тихий Сомов
вдруг вякнул:
     - Стой!
     Витька изучал только что  свои  кости.  Павел Филиппович гипнотизировал
перепуганного Кузьмича,  а  Сомову заданий не  поступало,  и  он  все  время
смотрел на стол.  И  первым заметил неладное.  На столе вместо "пять -  три"
лежала все та же "шесть -  один",  которая должна была -  а это уж точно!  -
находиться в руке Петра Кузьмича.
     - Где?  -  выдохнул Павел Филиппович,  и  Петр  Кузьмич раскрыл ладонь:
костяшка "пять - три" была у него.
     - Все, - подвел итог Витька. - Конец игре.
     - Что ж это такое? - спросил Петр Кузьмич дрожащим голосом.
     - Темнота,  -  сказал Витька,  для  которого все вдруг стало ясно,  как
"дубль - пусто". - У нас сколько профессоров в доме живет?
     - Сорок  семь,   -   быстро  сказал  Петр  Кузьмич,   которому  по  его
общественной должности полагалось знать многое о  доме и  еще  больше о  его
жильцах.
     - То-то и оно. Про телекинез слыхали?
     - А что это?
     - Управление предметами одной силой мысли.  Скажем,  хочу  я  закурить,
пускаю направленную мысль  необычайной силы,  и  сигарета из  кармана Сомова
прямо ко мне в рот попадает.
     Сомов машинально схватился за карман, а Витька засмеялся:
     - Дай закурить.  - Получив сигарету, прикурил, продолжал: - Я-то так не
могу. Это пока гипотеза. А сдается мне, что кто-то из наших ученых хануриков
гипотезу эту  в  дело  пристроил.  И  силой мысли экспериментирует на  наших
костяшках.  Вот так-то...  - Он затянулся и пустил в воздух три кольца дыма.
Четвертое у него не получилось.
     - Ну,  я найду его,  я...  -  Петр Кузьмич даже задохнулся,  предвкушая
победу силы мести над силой мысли.
     - Ну и что? - спросил Витька. - А он тебе охранную грамотку из Академии
наук: так, мол, и так, имею право.
     - На  людях опыты ставить?  Нет у  него такого права!  Пусть на собаках
там, на обезьянах, прав я или нет? - Он опять превратился в привычного Петра
Кузьмича, грозу непорядков, славного борца за здоровый быт.
     И Павел Филиппович, и тихий Сомов, и даже нигилист Витька, для которого
зеленая трешница была сильнее любой мысли любого ученого,  поняли,  что Петр
Кузьмич всегда прав.  Или, точнее, правда всегда на его стороне. И он найдет
этого профессора,  тем более что их  всего-то  сорок семь,  число плевое для
Петра Кузьмича, два дня на расследование - нате вам голубчика.
     Но невдомек им всем было, что не профессор неизвестный стал причиной их
бед,  а  рыжий пионер с  пустячной моделью самолета,  бросивший на  прощание
наивные слова об ужасных последствиях права сильного.


                             Глава третья
                    КЕША, ГЕША И СТАРИК КИНЕСКОП

     - Ну,  что я  тебе говорил?  -  Геша злился,  он  не  любил,  когда его
унижали.  А  тут его унизили,  еще как унизили,  и  Кешку унизили,  а тот не
понимает или не хочет понимать (вот что значит здоровая психика!).
     Геша привык к мысли,  что у него самого психика малость подорванная. Он
привык к этой мысли,  но ни секунды ей не верил. Сам-то Геша точно знал, что
его нервы -  канаты.  Он знал это точно,  потому что тренинг нервной системы
давно стал его привычным занятием.  Он  мог перейти реку не по мосту,  а  по
перилам моста. Он мог спокойно положить за пазуху лягушку, хотя она холодная
и мерзко шевелится.  Он вполне мог спать на гвоздях и даже спал однажды,  но
вбить их было некуда -  матрас легкий,  и гвозди в нем не держались, поэтому
Геша рассыпал их  на простыне и  проспал всю ночь без сновидений.  Хотя было
жестковато.
     Но  крепкая  нервная  система  Геши  была  тем  не  менее  очень  тонко
организована.  Геша злился,  и лишь крепкие нервы не позволили ему выместить
злость на Кеше, который втравил его в эту позорную и унизительную историю.
     - Что я тебе говорил!  -  повторил Геша.  -  Стену лбом не прошибешь. А
здесь - стена.
     - Бетонная, - согласился Кеша. - Особенно Кузьмич.
     - Все хороши.  Ты подумай,  Кешка, с кого нам пример надо брать! У кого
мы учиться должны! Страшно представить...
     - Ты не прав.  Не все же взрослые таковы, не обольщайся. Эти - досадное
исключение.
     - Могучее исключение, - мрачно сказал Геша. - На их стороне сила.
     - Сила всегда на  стороне взрослых.  С  этой силой приходится мириться,
пока не вырастешь. Но ею можно управлять, сам знаешь.
     - Теория заданного наказания?
     - Точно,  -  подтвердил Кеша.  -  И  теория обхода запрета.  И наконец,
главная теория - теория примерного поведения.

     Теории эти были разработаны многими поколениями мальчишек и  девчонок и
успешно применялись Кешей и Гешей в их нелегкой жизненной практике.  Скажем,
теория заданного наказания.  Кеше хочется в  кино,  но  его  желание заранее
обречено на  провал.  Возражения известны:  "Надо  делать  уроки" (хотя  они
сделаны!), "Ты был в кино позавчера" (хотя он смотрел совсем другой фильм!),
"Ты должен сходить в  прачечную" (хотя он успеет сделать это до кино!).  Как
Кеша поступит?  Придя домой после школы,  забросит портфель в угол и сообщит
родителям потрясающую новость:  он  сейчас  же  отправляется в  велосипедный
поход по Московской кольцевой дороге до позднего вечера.  Сто против одного,
что ему не разрешат идти в этот мифический поход.  Он расстроен,  обижен. Он
молча делает все уроки.  Он идет в прачечную,  булочную, молочную и бакалею.
Он  возвращается домой,  нагруженный  продуктами,  и  скорбно  интересуется:
может,  хотя бы в кино разрешат сходить?  И еще сто против одного,  что ни у
кого  из  родителей не  поднимется рука  на  это  скромное  (по  сравнению с
велосипедным походом) желание.
     Кеша и Геша,  бывало,  пользовались теорией заданного наказания, однако
не злоупотребляли ею.  Все-таки она несла элемент обмана -  пусть невинного,
пусть искупленного целым рядом благородных деяний,  но обмана, как ни крути.
Не  любили  они  и  теорию  обхода запрета,  предельно ясную  теорию,  но...
построенную на вранье.  Применять ее можно было лишь в самом крайнем,  самом
безвыходном случае.
     Лучше и  надежнее всех,  по мнению друзей,  выглядела теория примерного
поведения.  Краткий афористический смысл ее удачно выразил Кеша:  "Веди себя
хорошо,  и родители тоже будут вести себя хорошо". Но, честно говоря, она не
всегда удачно срабатывала. И к сожалению, не всегда по вине детей...

     - Какая теория подойдет здесь? - спросил Геша.
     - Мне больно говорить, но, думаю, теория обхода запрета.
     - Риск?
     - Благороден.  Ибо  запрет  абсолютно бессмыслен.  Чистой воды  эгоизм.
Эгоизм вульгарис.
     - Как? - не понял Геша.
     - Суровая латынь,  -  объяснил Кеша.  -  Так  говорили древние римляне,
которых  мы  проходили в  прошлом  году.  Дух  древних римлян  был  стоек  и
несгибаем. Они пошли бы на хитрость и провели испытания после обеда.
     Геша  нес  ответственность за  ходовую часть  испытаний.  Социальная их
основа его не трогала: римляне так римляне.
     - А если они опять "козла" стучать будут?
     - Не будут, - заверил Кеша, - надоест.
     По   молодости  лет   Кеша  недооценивал  терпения  козлятников  и   их
невероятные игровые способности. Он мог бы и просчитаться, не вмешайся в эту
историю  могучая  и  загадочная сила,  которую  Витька  назвал  телекинезом.
Забегая вперед,  скажем,  что в  ее  названии Трешница не ошибся.  Но лишь в
названии.
     - Пойдем пока ко мне, - сказал Геша.
     - А баба Вера?
     - Баба Вера уехала к бабе Кате в Коньково-Деревлево на весь день.
     Геша  жил  с  бабой Верой в  трехкомнатной квартире и  имел собственную
большую комнату, набитую паяльниками, радиолампами, отвертками, пассатижами,
конденсаторами,  полупроводниками,  и  так далее,  и  тому подобное.  Гешина
комната была предметом вечных ссор с бабой Верой,  которая желала убрать ее,
вопреки Гешиному законному сопротивлению.
     Кроме вышеперечисленных атрибутов ремесла в  Гешиной комнате находились
диван-кровать,  письменный стол  с  дерматиновым верхом,  залитый чернилами,
машинным  маслом,  бензином,  расплавленной  канифолью,  Гешиной  кровью  от
многочисленных производственных травм,  стояло два венских стула, тумбочка и
на ней первый советский телевизор КВН-49.  Телевизор был стар, но работал на
редкость хорошо.  А  японская пластмассовая линза позволяла даже  разглядеть
выражение  лица  знаменитого  хоккеиста  Валерия  Харламова  или  не   менее
знаменитого певца Иосифа Кобзона.  Геша  свой телевизор любил,  холил его  и
нежил,  менял в  нем разные детали и  не  признавал никаких новомодных марок
типа "Темп" или "Рубин", украшавшего столовую Кешиных родителей.
     Еще у Геши был замечательный стереомагнитофон "Юпитер",  который он тут
же  включил,  и  из  двух мощных колонок-динамиков звучала грустная песня на
хорошем английском языке.  Пел некто по фамилии Хампердинк. Ни Геша, ни Кеша
не  знали  содержания  этой  песни,   но  певец  грустил  умело,   а  грусть
интернациональна и  не требует перевода.  Тем более что друзьям тоже было не
слишком весело.
     - Хорошо поет, - сказал Кеша.
     - Мастер, - подтвердил Геша.
     - Не то что наши, - согласился третий голос.
     - Это ты сказал? - спросил Кеша.
     - Нет, - сказал Геша. - Я думал, это ты.
     - Это я сказал, - сообщил третий голос.
     - Кто ты?  -  спросил Кеша,  и  трудно поручиться,  что в  голосе этого
мужественного мальчика совсем не было страха.
     - Ну, я, - раздраженно сказал третий голос. - Не видите, что ли?
     И тут Кеша и Геша увидели некоего старичка.  Старичок стоял в вальяжной
позе  и  смотрел на  Кешу и  Гешу со  снисходительной улыбкой.  Старичок был
малоросл,  одет в  полосатую рубашку с  длинными рукавами и  белые чесучовые
брючки,  давно не знавшие утюга. И белыми-то они были изначально, может, лет
сто назад.  Еще на старичке наблюдались сандалеты,  сквозь которые виднелись
игривые красные носки,  И  вообще,  старичок выглядел как-то  несерьезно:  и
улыбочка эта фривольная,  и периодическое подмигивание левым глазом,  и поза
его. Не говоря уже о самом его появлении.
     Любой рядовой взрослый человек испугался бы невероятно.  Кеша и Геша, к
счастью,  не  были  взрослыми.  Кеша  и  Геша не  вышли из  того прекрасного
возраста,  когда  не  существует для  человека пресловутая холодная формула:
"Этого не  может быть,  потому что этого не  может быть никогда".  Все может
быть,  все  возможно в  нашем  замечательном мире!  Стоит  только поверить в
невозможное,  как оно тут же исполняется, только поверить уж надо полностью,
без опасений и осторожничания. Но взрослые не могут не осторожничать. Есть в
них намертво вросшая жилка здорового скептицизма,  настолько здорового,  что
мешает  он  верить  в  снежного  человека,  в  летающие тарелки,  в  зеленых
человечков со звезд.
     Но Кеша и  Геша не были взрослыми.  Они,  увидев старичка у телевизора,
смешного  старичка  в  красных  носках,  приняли  этот  факт  за  реальный и
потребовали разумного объяснения этому факту.
     - Вы откуда взялись?  - строго спросил Геша, потому что в данный момент
именно он был хозяином.
     - "Откуда,  откуда"... - сварливо сказал старичок. - Из телевизора, вот
откуда.
     - Вздор,  -  строго заметил Геша.  -  Во-первых, я свой телевизор знаю,
во-вторых, вы там просто не поместились бы, а в-третьих, так не бывает...
     - Ах,  Геша,  Геша, - грустно сказал старичок, - от тебя ли я слышу эти
скучные слова: "Так не бывает". Бывает, Гешенька, все.
     И  тут он вдруг стал уменьшаться,  потом таять,  потом совсем исчез,  а
телевизор заговорил голосом диктора Балашова:
     - Ну, а теперь бывает?
     Но  это никак не мог быть диктор Балашов,  потому что телевизор Геша из
сети выключил, это он точно помнил, да и сейчас посмотрел, проверил - верно,
выключил.
     А  старичок вновь  возник будто  бы  из  ничего,  встал  у  телевизора,
ухмыльнулся и  вдруг закашлялся,  схватившись за  грудь.  Кашлял он  долго и
натужно, потом отдышался, сказал хрипло:
     - Все легкие в пыли, мука какая... Любит твоя бабка уборки устраивать -
спасу от нее нет. Повлиял бы ты на нее...
     Тут молчавший до  сих пор Кеша (и,  надо заметить,  оторопевший от всех
этих чудес) вмешался в разговор:
     - Вот что, товарищ. Бабка бабкой, но кто вы такой и что делаете в чужой
квартире?
     Тут старичок ловко подпрыгнул,  уселся на край стола-ветерана, заболтал
ножками в детских сандаликах:
     - Резонный вопрос,  Иннокентий.  Кто я?  По-вашему, наверно, я - дух. И
квартира эта мне не чужая, я здесь давно живу - с тех пор, как сей телевизор
купили.
     - Так в телевизоре и живете? - саркастически спросил Кеша.
     - Так в телевизоре и живу,  - подтвердил старичок, не замечая, впрочем,
сарказма. - Дело в том, что я - дух телевизора.
     Вот тут взрослые поступили бы однозначно.  Немедленно согласились бы со
старичком,  сделали вид,  что верят ему во всем, успокоили бы его, заставили
потерять бдительность,  а  сами в  это время позвонили бы  в  больницу имени
доктора  Кащенко  и   вызвали  отряд  санитаров  с   крепкими  смирительными
рубашками.  И зря.  Потому что старичок психически вполне здоров,  и еще: он
взял бы да исчез в телевизоре - ищи-свищи. И за ложный вызов врачей пришлось
бы отвечать по всей строгости советских законов.
     Ни  Кеша,  ни  Геша к  телефону не  бросились.  Более того,  они  очень
заинтересовались сообщением старичка.
     - Как это - дух? - с сомнением спросил Кеша.
     - А  будто ты не слыхал,  что у  вещей есть душа.  Вот говорят:  сделал
мастер вещь и душу в нее вложил. И живет в такой вещи душа мастера...
     - Так телевизор на  конвейере делали.  Может,  сто человек.  Один лампу
ввернул,  десятый гайку закрутил,  сотый тряпочкой протер.  И  в смену у них
тыща телевизоров. В каждый душу вкладывать - души не хватит.
     - Знакомо рассуждаешь,  -  расстроился старичок.  -  И  многие  так  же
рассуждают. Поэтому у нас вещи без души и делают: тяп-ляп - и готово. А если
еще и хозяин к вещи так относится, то ей через месяц-другой на свалке место.
     - А как же к ней относиться?
     - С душой, Кешенька, с душой. Тогда любая вещь долго служить будет. Вот
как Гешин КВН-49.
     - Выходит дело,  вы -  моя душа, - засмеялся Геша. - Это, значит, я вас
туда вложил.  -  Он кивнул на побитый ящик телевизора. - Так, когда его отец
купил, меня еще, может, и на свете не было...
     - Верно, - согласился старичок. - Я - ничья не душа. Я сам по себе.
     - Тогда почему вы именно мой телевизор выбрали?
     - По разнарядке. Направление мне сюда вышло.
     - От кого направление?
     - От начальства, конечно...
     Тут Кеша сообразил,  что с такими бессистемными вопросами они до истины
долго не доберутся. Нужна последовательность.
     - Вот что,  - сказал он решительно, - вы нам все по порядку расскажите:
что  за  духи,  откуда  вы,  где  работали до  Гешиного телевизора,  что  за
начальство у вас. В общем, подробненько и не торопясь.
     - Ты у нас прямо отдел кадров, - захихикал старичок и опять закашлялся.
- Вы  бы  лучше пылесосом погудели,  почистили бы  кавээнчик-то.  Ты  совсем
разленился,  - вдруг набросился он на Гешу, - заднюю стенку снял, а на место
кто будет ставить? Великий русский поэт Пушкин?
     Тут Геша сообразил,  что заднюю стенку он  действительно забыл на место
прикрутить -  с  тех пор как менял лампу.  А  времени тому недели две уже...
Да-а, стыдновато...
     - Ладно,  - подвел итог Кеша. - Ты, Гешка, сооруди пылесос и погуди им,
как выражается товарищ. Я позвоню отцу, скажу, что испытания модели временно
отменяются.
     Они вышли из комнаты, и Геша спросил друга:
     - Слушай,  Кешка,  куда мы  влезли?  Это же  мистика какая-то,  бабкины
сказки...
     - Ты спишь? - спросил Кеша.
     - Нет.
     - И я не сплю. А старичок существует?
     - А вдруг это галлюцинация?
     Кеша был умный мальчик,  почти отличник, и с чувством юмора у него тоже
все было в порядке.
     - Если это галлюцинация,  - сказал он, - то довольно любопытная. Как ты
считаешь?
     - Не без того, - согласился Геша.
     - А значит,  будем галлюцинировать дальше.  -  И добавил сердито:  - Не
теряй времени,  пропылесось хорошенько и стенку прикрути...  Кстати, как его
зовут?  -  Он подошел к двери Гешиной комнаты и крикнул:  -  А как ваше имя,
дедушка?
     - Кинескопом меня кличут. Старик Кинескоп.


                            Глава четвертая
                   КЕША, ГЕША И ЧУДЕСНЫЙ МИР ДУХОВ

     Кеша  сел  на  венский  стул,  предварительно скинув  с  него  какие-то
радиодетали.  Геша устроился на полу,  потому что второй стул тоже был занят
радиодеталями,  а Геша относился к ним бережно и с пиететом. Старик Кинескоп
удобно примостился на  диване,  забравшись на него с  ногами,  поглядывал на
свой  кавээн  -   вычищенный  и  с  прикрученной  задней  стенкой,  улыбался
довольно...  Со  стенкой,  конечно,  Геша виноват,  забыл он  о  ней тогда в
суматохе. А сейчас привернул накрепко новыми блестящими винтиками.
     - Ладно,  -  сказал  Кинескоп,  закончив любоваться своим  кавээном,  -
приступим, пожалуй... Ну, так с чего начать?
     - С начала, - сказал рациональный Кеша.
     Кинескоп  задумался,  уперся  кулачком в  подбородок,  как  "Мыслитель"
работы  французского скульптора Родена,  улыбался чему-то  своему  -  видно,
вспоминал это давнее Начало.  Хорошо ему сейчас было:  просто, по-домашнему,
не то что в телевизоре торчать с утра до утра.
     Ребята молчали,  не торопили его: понимали, что история будет долгой, а
долгая история с бухты-барахты не рассказывается. Тут раскачка нужна.
     Но вот старичок раскачался, начал мечтательно:
     - Давно это было...  Вы тогда не родились. И родители ваши не родились.
И прародители ваши тоже еще не появились.  Жили тогда на земле духи - злые и
добрые. И звались они по-разному: водяными, лешими, домовыми, русалками. Это
наши духи, русские. О заграничных - всяких там эльфах, гномах - я не говорю.
Тех же щей,  да пожиже влей...  Обязанности у  них были строго разграничены.
Домовой,  к  примеру,  за  дом отвечал,  за хозяйство.  Кто поопытнее,  тому
большие дома доверялись,  иной раз целые замки.  Ну,  а  у кого способностей
меньше, тот в домишках жил, и хозяйство у такого поменьше было. Лешие - те в
лесу.  Водяные -  в прудах там,  в озерах. Русалки - все больше по морям, их
редко видели.  Ну и прочие тоже...  Жили так веками,  не тужили,  к условиям
давно приспособились. Но вот началась эпоха Великого Технического Прогресса,
и кончилось наше спокойное житье...
     Тут  старик  Кинескоп сделал паузу  и  посмотрел на  своих  слушателей.
Слушатели   ждали   продолжения.   Впрочем,   слушатели   по-разному   ждали
продолжения.  Геша скептически: мол, давай-давай, дед, заливай помаленьку...
Кеша  с  вежливым интересом,  за  которым  все-таки  проглядывало доверие  к
старику:  пока все  общеизвестно,  в  детском саду проходили,  а  вот что ты
дальше нам новенького сообщишь?..
     Старик улыбнулся ласково -  рот  у  него расползся почти до  ушей,  нос
сморщился, - но удовлетворился сосредоточенным вниманием публики, продолжил:
     - Дальше  жить  по-старому  стало  невозможно.  Сами  посудите:  раньше
домовой свое хозяйство наперечет знал.  Кастрюли там,  ведра, печка русская,
иногда корова или  свиньи.  Все несложно.  А  теперь?  Телевизоры,  комбайны
всякие, холодильники, пылесосы, автомобили - ужас! Не сразу, правда, все это
появилось.  Постепенно,  понемногу.  Но уже тогда, в самом начале, стало нам
ясно: нужна специализация.
     - Какая специализация? - не понял Геша.
     - Обыкновенная,  - терпеливо пояснил Кинескоп. - Узкая. По профессии. А
для этого учиться требовалось.  Были,  конечно, и консерваторы, ретрограды и
рутинеры: дескать, жили по-старому - и неча менять. Где они теперь? Сгинули.
Шуршат где-нибудь по лесам-болотам,  прохожих-полуночников пугают.  Ученье -
свет... Я тогда молодой был, головастый, по радиоделу пошел.
     - А где учились?  -  скептически поинтересовался Геша. - Школа, что ли,
специальная была?
     - Зачем   специальная?    Обыкновенная   -    человеческая.   Институт,
университет,   техникум  -   мало  ли  у  вас  учебных  заведений?  Всеобщее
образование...
     - Так с людьми и учились?!
     - Не совсем с людьми... Можно, конечно, и с людьми, да только хлопотно.
Документы нужны, на лекции ходи обязательно, на физкультуру - зачет по лыжам
сдавай...  Нет,  ребяточки,  гораздо  спокойнее  просочиться  куда-нибудь  в
дымоход над  аудиторией:  и  слышно,  и  видно -  красота!  Так  пять лет  и
проучился.  И  все так же,  не лентяйничал.  А  что диплома нет -  так не за
бумажку старался.  Нам бумажка без надобности,  нам знания нужны.  А бумажка
ваша - это видимость одна...
     - В каком институте курс слушали? - официальным тоном спросил Геша.
     - В радиотехническом. Но это позже. А поначалу в радиомастерской знаний
набирался.   Я  ведь  до  телевизора  в  радиоприемнике  работал.   А  потом
переучился.
     - А что же вы все в кавээне?
     Кинескоп потупился,  засопел.  И  Кеша  остервенело посмотрел на  Гешу,
задавшего  явно  бестактный  вопрос.  Но  старик  перехватил