----------------------------------------------------------------------------
     Перевод с французского К. М. Жихаревой и А. П. Зельдович.     
     Ругон-Маккары
     Эмиль Золя. Собрание сочинений в 18 томах. Том 3
     М., "Правда", 1957.
     Издание выходит под общей редакцией А. Пузикова.
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
 

 
     Дезире захлопала в ладоши. Это была четырнадцатилетняя девочка,  рослая
для своих лет, но смеялась она, как пятилетний ребенок.
     - Мама, мама! - закричала она. - Посмотри, какая у меня кукла!
     Она взяла у матери какой-то лоскуток и уже  с  четверть  часа  пыталась
смастерить из  него  куклу,  скатывая  его  и  на  одном  конце  перевязывая
ниточкой. Марта  на  миг  оторвалась  от  чулка,  который  штопала  с  такой
тщательностью, как будто это была тонкая вышивка.
     - У тебя какой-то младенец. А ты сделай настоящую куклу. Надо, чтобы на
ней была юбка, как у дамы.
     Вынув из своего рабочего столика обрезок ситца, она дала  его  девочке,
затем снова с усердием принялась за чулок. Они обе сидели в  углу  небольшой
террасы, - девочка на скамейке у ног матери. Заходящее сентябрьское  солнце,
еще жаркое, обливало их своим мягким светом,  а  расстилавшийся  перед  ними
сад, окутанный сероватыми тенями, медленно засыпал. Ни один  звук  извне  не
доносился в этот пустынный уголок города.
     Минут десять они работали  молча.  Дезире  прилагала  огромные  усилия,
чтобы сделать своей кукле юбку. Время от времени Марта поднимала голову и  с
нежностью, в которой сквозила грусть, смотрела на свою  дочь.  Заметив,  что
девочке никак не справиться с куклой, она сказала:
     - Дай-ка, я ей приделаю руки.
     В то мгновение, когда она брала куклу, двое  юношей,  один  семнадцати,
другой восемнадцати лет,  спустились  с  крыльца.  Они  подошли  к  Марте  и
поцеловали ее.
     - Не брани нас, мама, - весело сказал Октав. -  Это  я  увел  Сержа  на
музыку. И народу же там было, на бульваре Совер!
     - Я думала, что вас задержали в коллеже, - совсем тихо сказала мать,  -
а то я очень беспокоилась бы...
     Дезире, сразу же забыв о кукле, бросилась к Сержу на шею с криком:
     - У меня улетела птичка, синенькая, которую ты мне подарил...
     Она готова была расплакаться. Мать, считавшая, что  она  уже  забыла  о
своем горе,  напрасно  пыталась  привлечь  ее  внимание  к  кукле.  Девочка,
вцепившись в руку брата, тащила его за собой в сад, повторяя:
     - Посмотри же, посмотри.
     Серж, со своей  обычной  кротостью,  последовал  за  ней,  стараясь  ее
утешить. Она привела его к небольшому парнику, возле  которого  на  столбике
стояла клетка. Здесь она объяснила, что птица вылетела в тот  момент,  когда
она открыла дверцу, чтобы помешать ей драться с другой птичкой.
     - Неудивительно! - воскликнул Октав, усевшийся на  перилах  террасы.  -
Она вечно с ними возится, рассматривает, хочет узнать, что  такое  у  них  в
горле поет. Недавно она полдня носила их в карманах, чтобы им было потеплее.
     - Октав! - сказала Марта укоризненно. - Не дразни бедняжку.
     Дезире  не  слышала  слов  матери.  Она  с  мельчайшими   подробностями
рассказывала брату, каким образом улетела птичка.
     - Видишь ли, она выпорхнула вот  так  и  уселась  на  высоком  грушевом
дереве в саду господина Растуаля. Оттуда перескочила на сливу,  подальше.  А
потом пролетела надо мной и скрылась в густых деревьях супрефектуры.  Больше
я ее уже не видела.
     На глазах у девочки выступили слезы.
     - Может быть, она еще прилетит? - нерешительно сказал Серж.
     - Ты думаешь? Я пересажу других птичек в ящик, а клетку оставлю на ночь
открытой.
     Октав не мог удержаться от смеха. Но Марта подозвала к себе Дезире:
     - Посмотри-ка, посмотри!
     И она подала ей куклу.  Кукла  получилась  великолепная:  на  ней  была
пышная юбка, голова была сделана из куска  скомканной  материи,  руки  -  из
кромки, пришитой к плечам. Лицо Дезире сразу просияло. Она снова уселась  на
скамеечке, сразу позабыв о птичке,  и,  по-ребячески  забавляясь,  принялась
целовать и укачивать куклу.
     Серж подошел к брату и  прислонился  к  перилам  террасы.  Марта  снова
принялась за чулок.
     - Там играла музыка? - спросила она.
     - Да, там всегда  по  четвергам  играет  музыка,  -  ответил  Октав.  -
Напрасно ты, мама, туда не ходишь. Там собираются решительно  все  -  дочери
господина Растуаля,  госпожа  де  Кондамен,  господин  Палок,  жена  мэра  с
дочерью... Почему ты там не бываешь?
     Марта продолжала сидеть, не отрывая глаз от  работы;  закончив  штопку,
она проговорила:
     - Вы хорошо знаете, дети, что я больше люблю сидеть дома... Мне и здесь
очень хорошо. И потом надо же, чтобы кто-нибудь оставался с Дезире.
     Октав открыл было рот, но, посмотрев на сестру, ничего  не  сказал.  Он
продолжал  сидеть,  тихонько  насвистывая,  и  устремив  глаза  на   деревья
супрефектуры, где перед отходом ко сну  шумно  возились  воробьи;  время  от
времени он поглядывал на грушевые деревья господина  Растуаля,  за  которыми
садилось солнце. Серж вынул из кармана книгу и углубился в чтение. Наступила
сосредоточенная тишина, полная молчаливой нежности  и  озаренная  золотистым
солнечным  светом,  постепенно  слабевшим  на  террасе.  Марта,  с   любовью
поглядывая на троих детей, среди этого вечернего безмолвия продолжала делать
равномерные большие стежки.
     - Что это сегодня обед запаздывает? - спустя минуту произнесла  она.  -
Скоро десять часов, а вашего отца еще нет... Кажется, он отправился в Тюлет.
     - Ну,  тогда  это  неудивительно!..  -  воскликнул  Октав.  -  Тамошние
крестьяне не скоро выпустят его, раз он попал им в руки. Уж не пошел  ли  он
туда закупать вино?
     - Не знаю, - ответила Марта, - ведь он не любит говорить о своих делах.
     Снова воцарилось молчание. В столовой, окно которой было широко открыто
на террасу, старая служанка  Роза  накрывала  на  стол,  сердито  позвякивая
посудой и столовым серебром. Она, видимо, была в  очень  дурном  настроении,
так как раздраженно двигала стульями и что-то бормотала себе под нос.  Затем
она спустилась вниз и, став у ворот, начала всматриваться в сторону  площади
Супрефектуры. Постояв там несколько минут, она взошла на крыльцо и крикнула:
     - Господин Муре, видно, не придет сегодня к обеду?
     - Придет, Роза, подождите немного, - спокойно ответила Марта.
     - Да ведь кушанья-то все перепреют. Это  никуда  не  годится.  Уж  если
господину Муре угодно выкидывать такие штуки,  пусть  бы  хоть  предупредил.
Мне-то что? Да только обед нельзя будет есть.
     - Ты думаешь, Роза? - раздался за ее спиной спокойный  голос.  -  А  мы
все-таки съедим твой обед.
     Это был Муре, который только  что  вошел.  Роза  обернулась  и  в  упор
посмотрела на него, готовая вспылить; но  при  виде  его  лица,  на  котором
сквозь невозмутимое спокойствие чуть проглядывала насмешливость буржуа,  она
не нашлась, что сказать, и вышла. Муре, сойдя на террасу, потоптался там не-
много; он ограничился тем, что кончиками пальцев потрепал  по  щеке  Дезире,
которая ему улыбнулась. Марта подняла глаза; затем, посмотрев на мужа, стала
убирать свою работу в столик.
     - Вы устали? - спросил Октав, посмотрев на башмаки отца, побелевшие  от
пыли.
     - Да, немного, - коротко ответил Муре, умолчав о длинном пути,  который
он только что проделал пешком.
     Но вдруг посреди сада он заметил лопату и грабли, по  всей  вероятности
забытые там детьми.
     - Почему эти вещи не убраны? - крикнул он. -  Сколько  раз  я  говорил!
Пойдет дождь - и они заржавеют.
     Раздражение его, однако, сразу же улеглось. Он сошел в сад, сам  поднял
лопату и грабли и аккуратно повесил их в маленькой теплице.  Возвращаясь  на
террасу, он обшарил  глазами  уголки  аллей,  желая  убедиться,  что  все  в
порядке.
     - Готовишь уроки? - спросил он, проходя мимо Сержа, который  все  время
сидел, уткнувшись в книгу.
     - Нет, папа, - ответил мальчик. - Я читаю книгу, которую мне дал  аббат
Бурет. Это отчет о миссиях в Китае.
     Муре вдруг остановился перед женой.
     - Кстати, - обратился он к ней, - к нам никто не заходил?
     - Нет, мой друг, никто, - удивленно ответила Марта.
     Он хотел еще что-то сказать, но, видно, передумал; затем, не говоря  ни
слова, с минуту потоптался на месте, после чего подошел к крыльцу и крикнул:
     - Ну, Роза, где же ваш перестоявшийся обед?
     - Вот тебе раз! - послышался из  глубины  коридора  раздраженный  голос
кухарки. - Теперь ничего не готово; все простыло.  Придется  вам  подождать,
сударь.
     Муре усмехнулся и подмигнул левым  глазом  жене  и  детям.  Гнев  Розы,
казалось, сильно забавлял его. Но вскоре он углубился в созерцание фруктовых
деревьев своего соседа.
     - Поразительно, - вполголоса  произнес  он,  -  какие  в  этом  году  у
Растуаля превосходные груши.
     У Марты, слегка встревоженной, казалось,  готов  был  сорваться  с  губ
вопрос. Наконец она решилась и робко спросила:
     - А ты кого-нибудь ждал сегодня, мой друг?
     - И да и нет, - ответил он, принимаясь шагать взад и вперед по террасе.
     - Не сдал ли ты третий этаж?
     - Да, сдал.
     И  среди  наступившего  тягостного  молчания   он   спокойным   голосом
продолжал:
     - Сегодня утром, перед тем как отправиться в Тюлет, я  зашел  к  аббату
Бурету. Он был очень настойчив, и мне пришлось согласиться... Знаю, что тебе
это неприятно. Но подумай немного, моя милая,  и  отнесись  к  делу  здраво.
Третий этаж нам совсем ни к чему;  он  в  ужасно  запущенном  состоянии.  От
фруктов, которые мы там сложили, в комнатах разводится сырость, так что даже
обои отстают от стен... Кстати, чтобы  не  забыть:  вели  завтра  же  убрать
фрукты; наш жилец может явиться с минуты на минуту.
     - Как нам хорошо было одним в  нашем  доме!  -  еле  слышно  промолвила
Марта.
     - Пустяки! - возразил Муре. - Священник нас не очень стеснит. Мы  будем
жить у себя, а он у себя. Эти черные рясы всегда  прячутся  от  людей,  даже
стакан воды стараются выпить тайком... Ты знаешь, я их  не  очень-то  жалую!
Большей частью это бездельники... Именно потому, что подвернулся  священник,
я и решил сдать  верх.  Насчет  денег  с  таким  человеком  беспокоиться  не
придется, а в доме его и не услышишь.
     Марта была расстроена. Она окинула взором свой счастливый дом, сад, еще
залитый  последними  лучами  заходящего  солнца,  но  постепенно  темневший;
посмотрела на своих детей,  на  свое  тихое  счастье,  приютившееся  в  этом
маленьком уголке.
     - А знаешь ли ты, кто он, этот священник? - снова заговорила она.
     - Нет, но аббат Бурет нанял от его имени,  и  этого  достаточно.  Аббат
Бурет порядочный человек... Знаю только, что нашего жильца зовут Фожа, аббат
Фожа, и что он переводится сюда из Безансонской  епархии.  Он,  говорят,  не
поладил там со  своим  кюре,  и  его  назначили  сюда  викарием  церкви  св.
Сатюрнена. Возможно, что его знает наш епископ Русело. Впрочем, все это  нас
не касается... Я лично в этом деле вполне доверяюсь аббату Бурету.
     Однако Марту эти объяснения не  успокоили.  Она  продолжала  спорить  с
мужем, что с ней случалось редко.
     - Я согласна с тобой, - немного помолчав, продолжала она. - Аббат Бурет
человек достойный. Но только мне помнится, что, когда он  приходил  смотреть
квартиру, он сказал, что не знает лица, для которого ему поручено ее  снять.
Это обычная вещь, что священники, живущие в разных городах, дают друг  другу
такого рода поручения. Мне кажется, тебе следовало бы написать в Безансон  и
узнать по-настоящему, кого ты собираешься впустить к себе в дом.
     Муре не был расположен сердиться; он снисходительно усмехнулся.
     - Не сатана же он, в самом деле... Ну вот, ты уж и струсила. Я не знал,
что ты такая суеверная. Надеюсь, ты все же  не  веришь,  что  попы  приносят
несчастье. Правда, и хорошего от них ждать особенно не приходится. Они такие
же люди, как и все остальные... Вот увидишь, когда этот аббат будет  у  нас,
побоюсь ли я его сутаны.
     - Я не суеверна, ты это хорошо знаешь, - тихо сказала  Марта,  -  но  у
меня какая-то тяжесть на сердце, вот и все...
     Он остановился перед ней и резким движением руки прервал ее:
     - Довольно! Я сдал помещение - и говорить больше не о чем.
     И добавил веселым тоном буржуа, заключившего выгодную сделку:
     - Самое главное то, что я сдал за полтораста  франков;  это  значит:  к
нашему ежегодному доходу добавляется сто пятьдесят франков.
     Марта опустила голову, выразив свое неодобрение лишь  слабым  движением
руки, и полузакрыла глаза, чтобы удержать навернувшиеся  на  ресницы  слезы.
Она украдкой посмотрела на детей, которые, казалось, не слышали ее разговора
с отцом; они, по-видимому, привыкли к такого рода сценам между родителями, в
которых Муре давал волю своей резкой насмешливости.
     - Если  желаете  обедать,  то  можете  садиться  за  стол,  -  раздался
ворчливый голос Розы, вышедшей на крыльцо.
     - Отлично! Дети, обедать! - весело  вскричал  Муре,  дурное  настроение
которого сразу исчезло.
     Все поднялись с мест. Но тут Дезире,  все  время  сидевшая  спокойно  и
безучастно, заметив, что все зашевелились вокруг нее, вдруг снова  вспомнила
о своем горе. Она бросилась на шею к отцу и жалобно пролепетала:
     - Папа, у меня улетела птичка.
     - Птичка, моя дорогая? Мы ее поймаем.
     Он  обнял  ее  и  стал  нежно  успокаивать.  Ему  тоже  пришлось  пойти
посмотреть на клетку. Когда он вернулся с дочерью, Марта с обоими мальчиками
уже сидела в столовой. Лучи заходящего солнца, вливавшиеся  в  окно,  весело
играли на фарфоровых тарелках, на детских бокальчиках и на белой скатерти. В
комнате, отсвечивавшей зеленью сада, было тепло и уютно.
     В то время как Марта,  умиротворенная  этим  безмятежным  спокойствием,
улыбаясь, снимала крышку с суповой миски, из коридора донесся  шум.  Вбежала
Роза и растерянно пробормотала:
     - Пришел господин аббат Фожа.
 

 
     Муре досадливо поморщился. Он ожидал своего жильца никак не ранее,  чем
через день. Поспешно встал он из-за стола, но в то же мгновение в дверях  из
коридора показался аббат Фожа. Это был рослый, здоровый мужчина с квадратным
черепом, крупными чертами и землистым цветом  лица.  Позади  него,  в  тени,
стояла пожилая женщина, поразительно на него похожая, но поменьше  ростом  и
грубее на вид. Заметив накрытый стол,  они  смутились  и  скромно  отступили
назад,  но  не  ушли.  Высокая  черная  фигура  священника  траурным  пятном
выделялась на веселой белой краске стены.
     - Простите за беспокойство, - обратился священник к Муре. -  Мы  только
что от аббата Бурета; он, вероятно, вас предупредил...
     - Ничего подобного! - воскликнул Муре. - Как это  на  него  похоже:  он
всегда витает в облаках... Еще сегодня утром, сударь, он меня уверял, что вы
прибудете никак не раньше, чем  послезавтра...  Ничего  не  поделаешь,  надо
будет вас поскорее устроить.
     Аббат Фожа стал извиняться. Говорил  он  плавно,  и  голос  его  звучал
мягко. По его словам, он был  действительно  огорчен  тем,  что  явился  так
некстати. Высказав немногословно  и  в  весьма  подходящих  выражениях  свое
сожаление  по  этому  поводу,  он  обернулся,  чтобы  заплатить  носильщику,
принесшему его сундучок. Своей крупной, правильной формы рукой он наполовину
вытащил из кармана сутаны кошелек, так что присутствующим  были  видны  лишь
стальные его колечки; затем, наклонив голову,  кончиками  пальцев  осторожно
порылся в нем. Сунув носильщику какую-то монету  так  ловко,  что  никто  не
заметил, сколько он ему дал, он вежливо снова обратился к Муре:
     - Прошу вас, сударь, не прерывайте вашего обеда... Служанка покажет нам
комнаты. Кстати, она поможет мне отнести это.
     Он уже наклонился, чтобы взяться за ручку сундука.  Это  был  небольшой
деревянный сундучок, окованный по углам и с боков полосками жести.  Узенькая
еловая дощечка, прибитая к одной из его сторон, указывала на то, что он  уже
подвергался починке. Муре удивленно искал глазами, где же остальные  пожитки
священника, но не увидел ничего, кроме  большой  корзинки,  которую  пожилая
женщина  держала  обеими  руками  у  живота  и,   несмотря   на   усталость,
отказывалась поставить на пол. Из-под приподнятой крышки ее, среди  свертков
белья, выглядывал краешек гребенки, завернутой в бумагу,  и  горлышко  плохо
закупоренной бутылки.
     - Нет, нет, оставьте, - произнес Муре, слегка толкнув сундучок ногой. -
Он, кажется, не очень тяжел; Роза снесет его одна.
     Вероятно, он сам не чувствовал, сколько скрытого презрения было  в  его
словах.  Пожилая  женщина  пристально  посмотрела  на  него  своими  черными
глазами. Но тотчас же взгляд ее снова обратился  на  столовую,  на  накрытый
стол, который она пытливо рассматривала с той  самой  минуты,  как  вошла  в
комнату. Поджав губы, она переводила глаза с одного предмета на другой.  Она
не проронила ни одного слова. Аббат Фожа тем временем  согласился  выпустить
из рук сундучок.
     В  желтоватой  солнечной  пыли,  проникавшей  через  дверь  сада,   его
поношенная сутана казалась совсем рыжей; ее края были сплошь заштопаны;  она
была безукоризненной чистоты, но такая потертая, такая  ветхая,  что  Марта,
сидевшая все время за столом и со сдержанным беспокойством  наблюдавшая  эту
сцену, тоже встала. Аббат, который до этого лишь мельком разок  взглянул  на
нее и тотчас же отвел взгляд, заметил, что  она  поднялась  с  места,  хотя,
казалось, вовсе не смотрел на нее.
     - Пожалуйста, не беспокойтесь,  -  повторил  он,  -  нам  будет  крайне
неприятно, если мы помешаем вам обедать.
     - Ну что ж, - сказал Муре, уже успевший проголодаться, - Роза  проводит
вас наверх. Если вам что понадобится, спросите у нее. Располагайтесь там  по
своему усмотрению.
     Аббат Фожа, поклонившись, уже направился к лестнице, но в это мгновение
Марта подошла к мужу и тихо проговорила:
     - Милый мой, ты, наверно, забыл...
     - Что такое? - спросил он, заметив, что она чего-то не договаривает.
     - Там фрукты.
     - Ах, чорт возьми! В самом деле, фрукты... - растерянно произнес он.
     Почувствовав на себе вопросительный взгляд аббата, который, услышав  их
разговор, задержался на пороге, Муре, обратившись к нему, проговорил:
     - Поверьте, сударь, нам крайне досадно. Аббат Бурет поистине  достойный
человек, но очень жаль, что вы это дело поручили именно ему... У него ни  на
грош нет смекалки в голове... Будь  мы  предупреждены,  мы  бы  заранее  все
приготовили.  А  вместо  этого  нам   придется   сейчас   заняться   уборкой
помещения... Видите ли, мы превратили эти комнаты в кладовые.  Там  на  полу
сложен весь наш годовой запас фруктов - винные ягоды, яблоки, виноград...
     Аббат слушал его с изумлением, которого он не в состоянии  был  скрыть,
несмотря на всю свою учтивость.
     - Это дело нетрудное, - продолжал Муре.  -  В  десять  минут,  если  вы
потрудитесь обождать, Роза освободит ваши комнаты.
     Сильное беспокойство все более отражалось на землистом лице аббата.
     - Но квартира, надеюсь, меблированная, не так ли? - спросил он.
     - Вовсе нет, там нет ни одного стула; мы там никогда не жили.
     Тогда спокойствие совершенно покинуло священника; в  его  серых  глазах
загорелся огонек.
     - Как! - со сдержанным гневом вскричал он. - Я совершенно ясно просил в
своем письме снять для меня меблированную квартиру. Не мог  же  я,  в  самом
деле, привезти мебель в своем сундучке.
     - А я что вам говорил? - еще громче закричал Муре. - Этот Бурет  просто
невозможен! Он сам, сударь, приходил сюда, конечно, видел яблоки, потому что
одно взял даже в руку  и  сказал,  что  ему  редко  когда  попадались  такие
прекрасные яблоки. Он заявил, что комнаты, по его мнению, вполне  подходящие
и что он их снимает.
     Аббат Фожа больше не слушал; гнев волной  прихлынул  к  его  щекам.  Он
обернулся и убитым голосом пробормотал:
     - Матушка, вы слышите? В комнате-то нет мебели.
     Старуха, закутанная в плохонькую черную шаль, украдкой успела осмотреть
нижний этаж, обежав его мелкими воровскими шажками, не выпуская корзинки  из
рук. Добравшись до самой кухни, она все там  внимательно  осмотрела,  затем,
вернувшись на крыльцо, медленным взглядом окинула сад. Но  больше  всего  ее
интересовала столовая; снова приблизившись к накрытому столу,  она  смотрела
на подымавшийся из суповой миски пар. Ее сын повторил:
     - Слышите, матушка? Придется пойти в гостиницу.
     Она молча подняла голову; ее лицо  выражало  явное  нежелание  покинуть
этот дом, с  которым  она  уже  успела  ознакомиться  вплоть  до  самых  его
закоулков. Слегка пожав плечами, она продолжала перебегать взглядом с  кухни
на сад и с сада на столовую.
     Между тем Муре начал терять терпение. Видя, что  ни  мать,  ни  сын  не
собираются уходить, он проговорил:
     - К сожалению, у нас нет лишних кроватей...  Правда,  на  чердаке  есть
складная кровать, на которой вы, сударыня, могли бы как-нибудь переночевать;
но я прямо не представляю себе, как устроить на ночь господина аббата.
     Тогда наконец старуха Фожа раскрыла рот.
     - Мой сын ляжет на складной  кровати,  -  проговорила  она  отрывистым,
слегка хриплым голосом, - а мне бы только тюфяк; я лягу где-нибудь в уголке,
на полу.
     Аббат кивком головы одобрил ее предложение. Муре хотел было  возразить,
придумать что-нибудь более  подходящее;  но,  уловив  на  лице  своих  новых
жильцов полное удовлетворение, он лишь обменялся с женой удивленным взглядом
и замолчал.
     - Утро вечера мудренее,  -  сказал  он  со  свойственным  ему  оттенком
буржуазной шутливости. - А завтра вы устроитесь с  мебелью,  как  пожелаете.
Роза сейчас уберет фрукты и приготовит вам  постели.  А  пока  что  посидите
минутку на террасе. Ну, дети, принесите скорей стулья.
     С той самой минуты, как  появился  священник  со  своей  матерью,  дети
продолжали спокойно сидеть за столом. Они с любопытством разглядывали  вновь
прибывших. Аббат, казалось, вовсе  не  замечал  их,  зато  старуха  Фожа  на
мгновение остановилась перед каждым из них, чтобы  вглядеться  в  его  лицо,
словно желая сразу проникнуть в их юные души. Услышав слова отца,  все  трое
бросились за стульями.
     Старуха Фожа не села. Муре, обернувшись, стал  искать  ее  глазами.  Он
увидел, что она стоит у одного из полуоткрытых окон гостиной;  вытянув  шею,
она заканчивала свой обзор с непринужденной бесцеремонностью покупательницы,
осматривающей объявленную к продаже усадьбу.  Увидев,  что  Роза  собирается
нести наверх сундучок, она вышла в прихожую, коротко заявив:
     - Пойду помогу ей, - и пошла наверх вслед за служанкой.
     Священник даже не повернул головы; он с  улыбкой  смотрел  на  стоявших
перед ним детей. Несмотря на резкие очертания лба и жесткие складки  у  рта,
он умел при желании придавать своему лицу выражение большой доброты.
     - Это вся ваша семья, сударыня? - спросил он подошедшую Марту.
     - Да, сударь, - ответила она, испытывая  смущение  от  ясного  взгляда,
который он устремил на нее.
     Снова посмотрев на детей, он продолжал:
     - Мальчики уже большие, и  не  заметишь,  как  станут  мужчинами...  Вы
окончили курс учения, мой друг?
     Вопрос был обращен к Сержу. Но Муре не дал мальчику ответить:
     - Этот-то кончил, хоть он и младший... Говорю - кончил, потому  что  он
уже сдал экзамен на бакалавра, но еще  продолжает  учиться,  так  как  хочет
годик позаниматься в  дополнительном  классе;  он  у  нас  ученый...  А  вот
старший, этот огромный детина, - изрядный балбес;  уже  дважды  срезался  на
экзамене на бакалавра, да и к тому еще отчаянный бездельник,  вечно  на  уме
только шалости и всякий вздор.
     Октав с улыбкой выслушал упреки по своему адресу, между тем  как  Серж,
смущенный похвалами отца, застенчиво потупился. Фожа  еще  с  минутку  молча
смотрел на них; затем, повернувшись к Дезире, принял снова приветливый вид и
спросил:
     - А вы, мадмуазель, разрешите мне быть вашим другом? Девочка  испуганно
бросилась к матери и уткнулась лицом
     в ее плечо. Вместо того чтобы отстранить  головку  дочери,  мать  одной
рукой обняла ее за талию, еще крепче прижав к себе.
     - Извините ее, - сказала Марта с оттенком печали в голосе: - у  нее  не
совсем ладно с головой,  и  она  до  сих  пор  -  как  маленький  ребенок...
недоразвита... Мы ее не принуждаем учиться. Хотя ей  четырнадцать  лет,  она
ничем не интересуется, кроме животных.
     Дезире, обласканная матерью, успокоилась; она  подняла  голову  и  даже
улыбнулась. И сразу же осмелев, сказала:
     - Ладно, давайте дружить. Только скажите, вы не обижаете мушек?
     И так как все кругом рассмеялись, она продолжала с серьезным видом:
     - А вот Октав их давит. Это очень нехорошо.
     Аббат Фожа сел. Видимо, он очень устал. С минуту он наслаждался  мирной
прелестью террасы, медленно прогуливаясь взором по саду и деревьям  соседних
владений. Эта глубокая тишина, этот уединенный  уголок  маленького  городка,
казалось, приводили его в изумление. По лицу его пробежали темные тени.
     - Как здесь хорошо! - еле слышно проговорил он.
     И он умолк, как бы погрузившись в забытье. Он слегка  вздрогнул,  когда
Муре, улыбаясь, обратился к нему:
     - А теперь, сударь, с вашего разрешения, мы сядем за стол.
     Почувствовав на себе взгляд жены, он поспешил прибавить:
     - Почему бы и вам  не  последовать  нашему  примеру?  Скушайте  с  нами
тарелочку супу. Вам не нужно будет идти обедать в  гостиницу...  Пожалуйста,
не стесняйтесь.
     Премного вам благодарен, нам ничего не нужно, -  ответил  аббат  с  той
изысканной вежливостью, которая уже не допускает дальнейших настояний.
     Вся семья перешла в столовую и уселась за стол. Марта налила всем супу.
Вскоре  весело  зазвякали  ложки.  Дети  принялись  болтать.  Дезире  звонко
смеялась,  слушая  рассказы  отца,  который  был  очень  доволен  тем,   что
наконец-то они сели за стол. Между тем аббат Фожа, о котором успели  забыть,
продолжал неподвижно сидеть на террасе, лицом к  заходящему  солнцу.  Он  не
поворачивал головы; казалось, он ничего не слышал. Когда солнце  уже  совсем
скрылось за горизонтом, он снял шляпу, чтобы освежиться  от  духоты.  Марта,
сидевшая против  окна,  заметила  его  большую  непокрытую  голову,  коротко
остриженную и с проседью на висках. Последний пурпурный луч заиграл на  этом
мужественном черепе, на котором тонзура казалась шрамом  от  удара  дубиной;
затем луч угас, и священник, окутанный полумраком, стал черным  силуэтом  на
пепельном фоне сумерек.
     Не желая отрывать Розу от работы, Марта сама сходила на кухню за лампой
и принесла следующее блюдо. Возвращаясь,  она  у  лестницы  натолкнулась  на
женщину, которую не сразу узнала. Это была старуха Фожа.  Она  надела  белый
чепец и в своем ситцевом платье и желтой косынке, концы  которой  были  туго
завязаны сзади у талии, была похожа на служанку. С засученными рукавами, еще
не отдышавшись от тяжелой работы, она  громко  ступала  по  плитам  коридора
своими грубыми башмаками на шнурках.
     - Уже все устроили, сударыня? - спросила ее, улыбаясь, Марта.
     - Сущие пустяки, - ответила старуха, - в один миг покончили.
     Она сошла с крыльца и, смягчив голос, позвала:
     - Овидий, дитя мое, не подымешься ли ты наверх? Там уже все готово.
     Ей  пришлось  дотронуться  до  плеча  сына,  чтобы   вывести   его   из
задумчивости. Становилось свежо. Священник слегка вздрогнул и, ни  слова  не
говоря, пошел за матерью. Проходя мимо дверей столовой, залитой ярким светом
лампы и наполненной шумом  детских  голосов,  он  просунул  голову  и  своим
вкрадчивым голосом произнес:
     - Разрешите поблагодарить вас  еще  раз  и  извиниться  за  причиненное
беспокойство... Нам прямо совестно...
     - Полноте, полноте! - вскричал Муре. - Напротив, это нам  неловко,  что
мы не можем предложить вам ничего лучшего на эту ночь.
     Священник поклонился, и Марта снова почувствовала на себе его  холодный
сверлящий взгляд, который уже раньше  так  смутил  ее.  Казалось,  где-то  в
глубине его серых,  обычно  тусклых  глаз  на  мгновение  вспыхивал  огонек,
подобный тем огонькам,  которые  иногда  мелькают  в  окнах  домов,  объятых
глубоким сном.
     - Наш священник, видимо, человек с характером! - заметил, усмехнувшись,
Муре, когда мать и сын удалились.
     - Вид у них не очень счастливый, - тихо промолвила Марта.
     - Да... Он не бог весть какие богатства привез в своем  сундучке...  Уж
больно он легок! Я бы его поднял одним пальцем.
     Но  болтовня  Муре  была  прервана  появлением  Розы,   которая   бегом
спустилась с лестницы, чтобы рассказать про удивительные вещи,  которые  она
видела.
     - Ну, скажу я вам, - одним духом выпалила она, становясь  у  стола,  за
которым обедали ее хозяева, - и здоровая же  она!  Старухе  этой,  по-моему,
самое малое, лет шестьдесят пять, а по виду никак не скажешь, нет, нет!  Она
кого угодно загонит. Работает прямо как вол!
     - Помогла она тебе убрать фрукты? - с любопытством спросил Муре.
     - Да еще как, сударь!..  Она  таскала  их  прямо  в  переднике,  такими
грудами, что тут и надорваться недолго. Ну, думаю я, платью-то ее,  наверно,
пришел конец. Ничуть не бывало! Материя такая крепкая, вроде как на мне.  Мы
с ней сделали концов десять, никак не меньше. У меня прямо руки  затекли.  А
она знай подгоняет, ей  все  кажется,  что  дело  идет  медленно.  Мне  даже
послышалось, что она разок-другой, с позволения  сказать,  ввернула  крепкое
словцо.
     Муре этот рассказ, видимо, сильно позабавил.
     - А постели как? - спросил он.
     - Она сама их и приготовила. Посмотрели  бы  вы,  как  она  ворочала  и
перетряхивала тюфяки! Для нее это - плевое дело: схватит  за  один  конец  и
подбросит, словно перышко... И  вместе  с  тем  такая  аккуратная!  Складную
кровать  убрала  так,  будто  это  детская  постелька.  Уж  так  старательно
расправляла простыни, словно младенца Иисуса собиралась  туда  укладывать...
Из четырех одеял она три положила на складную  кровать.  То  же  самое  и  с
подушками: обе положила сыну, а себе не взяла ни одной.
     - Что же, она на полу будет спать?
     - В углу, словно пес. Бросила тюфяк на пол в другой  комнате:  говорит,
выспится на нем лучше, чем в раю. Невозможно было  уговорить  ее  устроиться
поудобнее. Уверяет, будто ей никогда не бывает холодно и голова у нее  будто
такая крепкая, что и пол ей не страшен... Я отнесла им наверх воды и сахару,
как вы, сударыня, приказали, вот и все... Чудные они какие-то, право.
     Роза наконец подала последнее блюдо. Семья в этот вечер  засиделась  за
столом дольше обычного. Муре с женой долго беседовали о новых жильцах. В  их
жизни, однообразной, как заведенные часы, появление двух  посторонних  людей
было большим событием. Они говорили об этом, словно о какой-то катастрофе, с
теми   мельчайшими   подробностями,   которые   помогают   убивать   длинные
провинциальные вечера. Муре особенно любил сплетни  маленького  городка.  За
десертом, разомлев от тепла и положив локти на  стол,  он,  с  самодовольным
видом счастливого человека, в десятый раз повторял:
     - Неважный подарок преподнес  Безансон  нашему  городу...  Обратила  ты
внимание на его сутану сзади, когда он повернулся?.. Вряд ли наши  богомолки
станут бегать за таким. Уж слишком он обтрепанный, а ведь эти дамочки  любят
красивых священников.
     - У него приятный голос, - промолвила Марта, всегда  снисходительная  к
людям.
     - Только не тогда, когда он сердится, - возразил Муре. -  Ты  разве  не
слышала, как он  разошелся,  когда  узнал,  что  квартира  его  без  мебели?
Характер, как видно, у него крутой;  надо  думать,  он  шутить  не  любит  в
исповедальне! Интересно, какую они завтра  достанут  себе  мебель.  По  мне,
только бы он платил, а там как  хочет.  В  случае  чего  обращусь  к  аббату
Бурету; я ведь только с ним имею дело.
     Семья Муре не отличалась благочестием.  Дети,  и  те  посмеивались  над
аббатом и его матерью.  Октав  передразнивал  старуху,  показывал,  как  она
вытягивала шею, когда заглядывала в комнаты; Дезире хохотала.
     Серж, более серьезный, заступился за "этих бедных людей". Обычно  ровно
в десять часов, если не составлялась  партия  в  пикет,  Муре  брал  в  руки
подсвечник и отправлялся на покой; но в этот вечер, несмотря на то, что  уже
пробило одиннадцать часов, он и не думал ложиться спать.
     Дезире уснула за столом, положив голову Марте на колени. Мальчики  ушли
в свою комнату. А Муре все еще болтал, сидя против жены.
     - Сколько ему, по-твоему, лет? - вдруг произнес он.
     - Кому? - спросила Марта, которая тоже начала уже дремать.
     - Да аббату, чорт возьми! Я думаю, лет сорок пять, а?  Ну  и  здоровяк.
Ему бы не сутану носить! Из него вышел бы знатный карабинер...
     Затем, помолчав немного, он продолжал размышлять вслух:
     - Они, наверно, приехали с поездом, который приходит без четверти семь.
Значит, они успели только заглянуть к аббату Бурету и сразу  же  направились
сюда... Ручаюсь чем угодно, они не обедали. Это ясно. Если бы  они  пошли  в
гостиницу, мы бы их заметили... Интересно, где они все-таки могли закусить?
     Роза уже несколько минут бродила по столовой, ожидая, пока  ее  хозяева
уйдут спать, чтобы можно было затворить окна и двери.
     - А я знаю, где они закусывали, - вмешалась она.
     Муре с живостью обернулся к ней.
     - Да, - продолжала она, - я поднялась наверх спросить, не  надо  ли  им
чего-нибудь... Так как у них было тихо, я не решилась постучать и посмотрела
в замочную скважину.
     - Это очень, очень нехорошо, - строго прервала ее Марта. -  Вы  отлично
знаете, Роза, что я этого не люблю.
     -  Да  брось,  пожалуйста!  -  вскричал  Муре,   который   при   других
обстоятельствах, вероятно, тоже не похвалил бы Розу  за  любопытство.  -  Вы
посмотрели в замочную скважину?
     - Да, сударь, но я это сделала ради них же...
     - Ну разумеется... Что же они такое делали?
     - Так вот, сударь, они закусывали... Они ели, сидя на краешке  складной
кровати. Старуха разостлала салфетку. Каждый  раз,  как  они  наливали  себе
вина, они закупоривали бутылку и прислоняли ее горлышком к подушке.
     - Что же они ели?
     - В точности, сударь, сказать  не  могу.  Но  кажется,  это  был  кусок
пирога, завернутый в газету. Были у них  еще  яблоки,  но  такие  крохотные,
совсем никудышные.
     - А разговаривали они между собой? Ты слышала, что они говорили?
     - Нет, сударь, они не разговаривали... С четверть часа я стояла  и  все
смотрела на них. Но все это время они ни словечка не вымолвили!  Все  только
ели, ели.
     Марта  поднялась  со  стула  и,  разбудив  Дезире,  собралась  уходить;
любопытство мужа было ей очень неприятно. Наконец он тоже решился встать.  А
Роза, отличавшаяся набожностью, тем временем продолжала, понизив голос:
     - Он, бедненький, наверно, очень проголодался... Старуха отламывала ему
огромные куски и с таким удовольствием смотрела, как  он  их  ест...  Теперь
хоть он уснет в  чистенькой  постели.  Только  бы  его  не  беспокоил  запах
фруктов. Воздух-то в комнате не очень хороший:  такой  кислятиной  несет  от
этих яблок и груш. А главное что комната совсем пустая: одна только  кровать
в углу. Мне бы там было страшно; я бы на ночь оставила свет.
     Муре взял в руки свечу. На минуту он остановился перед Розой, резюмируя
все впечатления от этого вечера в одном восклицании, характерном для буржуа,
вырванного из круга своих обычных понятий:
     - Странно!
     Потом вместе с женой поднялся по лестнице. Она уже улеглась и спала,  а
он все еще прислушивался  к  малейшему  шороху,  доносившемуся  из  верхнего
этажа. Комната аббата приходилась как раз над его спальней. Послышалось, как
тот тихонько открыл окно, что крайне заинтриговало Муре. Он поднял голову  с
подушки, отчаянно борясь со сном: ему хотелось знать, сколько времени  аббат
простоит у окна. Но наконец сон одолел его, и он захрапел вовсю,  так  и  не
дождавшись, пока во второй раз глухо проскрипит оконная задвижка.
     А наверху, у окна, стоял с непокрытой головой аббат Фожа и всматривался
в ночную тьму.  Долго  оставался  он  так,  счастливый,  что  наконец  один,
погруженный в думы, придававшие столько суровости его  лицу.  Он  чувствовал
под собой безмятежный сон этого дома, где он всего лишь несколько часов тому
назад нашел себе приют; он слышал невинное посапывание детей, чистое дыхание
Марты, густой и мерный храп Муре. И что-то вроде  презрения  проглядывало  в
его осанке, когда он, выпрямив свою мощную шею  и  словно  пронизывая  даль,
всматривался  в  уснувший  городок.   Темной   массой   выделялись   деревья
супрефектуры, во все стороны простирали свои тощие, искривленные ветви груши
Растуаля; а там дальше, за ними, непроницаемая мгла, бездна мрака, откуда не
доносилось ни малейшего звука. Город спал невинным сном младенца в колыбели.
     Аббат Фожа с насмешливым вызовом  простер  вперед  руки,  словно  желая
охватить ими весь Плассан и одним усилием  задушить  его  на  своей  могучей
груди. Он прошептал:
     - А эти глупцы еще посмеивались надо  мной,  когда  я  сегодня  вечером
проходил по улицам их города!
 

 
     Все следующее утро Муре провел, подсматривая за  своим  новым  жильцом.
Это выслеживание отныне должно было  заполнить  праздные  часы,  которые  он
обычно проводил дома, суя  нос  во  всякие  мелочи,  прибирая  валявшиеся  в
беспорядке вещи и без конца придираясь к жене и детям. Теперь он нашел  себе
занятие, развлечение, которое должно было изменить  обычный  распорядок  его
жизни. По его собственным  словам,  он  не  любил  попов,  и  потому  первый
священник,  с  которым  он  соприкоснулся,   разумеется,   чрезвычайно   его
заинтересовал. Этот священник внес в дом Муре элемент таинственности, что-то
незнакомое  и  волнующее.  Хотя  Муре  был  вольнодумец  и   объявлял   себя
вольтерьянцем,  присутствие  аббата  вызывало  в  нем  чувство  изумления  и
обывательского страха, к которому примешивалось задорное любопытство.
     Из  третьего  этажа  не   доносилось   ни   звука.   Муре   внимательно
прислушивался, стоя на лестнице, и даже решился подняться на чердак.  Когда,
замедляя шаги, он осторожно пробирался по коридору, он услышал за дверью как
будто бы легкое шлепанье туфель,  что  крайне  его  взволновало.  Не  уловив
ничего более определенного, он спустился  в  сад  и  стал  прохаживаться  по
тенистой крайней аллее, поглядывая наверх, стараясь увидеть через окна,  что
делается в комнатах Фожа. Но он не заметил  и  тени  аббата.  Старуха  Фожа,
видимо за неимением занавесок, временно завесила окна простынями.
     За завтраком у Муре был вид человека, сильно раздосадованного.
     - Вымерли они, что ли, там наверху?  -  проговорил  он,  нарезая  детям
хлеб. - Ты, Марта, не слышала их?
     - Нет, мой друг, я не обратила внимания.
     В это время Роза крикнула из кухни:
     - Да они уже давно ушли из дому, и если до  сих  пор  все  бегают,  то,
наверно, их бог весть куда занесло.
     Муре позвал кухарку и стал подробно ее расспрашивать.
     - Они вышли, сударь; сначала мамаша, а за ней сразу и сам аббат. Я бы и
не заметила, - так тихо они прошли, - если бы не  промелькнули  их  тени  на
полу кухни, когда они отворяли дверь... Я тут же выглянула на  улицу,  чтобы
посмотреть, но они так пустились бежать, что их и след простыл.
     - Это поразительно... Но где же я был в это время?
     - Мне кажется, вы были  где-то  далеко  в  саду,  в  аллее  -  смотрели
виноград.
     Это окончательно привело Муре  в  дурное  настроение.  Он  стал  ругать
священников: уж всегда-то они скрытничают; замышляют такие  каверзы,  что  и
сам чорт в них не разберется; прикидываются такими скромниками, что на людях
и умываться не станут. В конце концов он стал даже жалеть, что сдал квартиру
этому аббату, которого совсем не знал.
     - Ты в этом тоже виновата, - сказал он жене, вставая из-за стола.
     Марта хотела было возразить,  напомнить  ему  вчерашний  разговор,  но,
подняв глаза, лишь взглянула на него и  промолчала.  Между  тем  он,  против
своего обыкновения, не решался выйти из дому. Он  ходил  взад  и  вперед  из
столовой в сад, всюду заглядывал, ворчал, что вещи валяются как попало,  что
в доме беспорядок; затем стал ругать Октава  и  Сержа  за  то,  что  они  на
полчаса раньше, чем следовало, ушли в коллеж.
     - Разве папа сегодня никуда не уйдет? - шепнула Дезире на ухо матери. -
Он все будет привязываться к нам, если останется дома.
     Марта велела ей замолчать. Вдруг Муре заговорил о том, что ему  в  этот
день надо покончить с одним делом. Никогда у него нет минуты  свободной,  он
даже не может денек отдохнуть,  когда  этого  хочется.  И  он  ушел,  сильно
раздосадованный тем, что не может остаться дома  и  подглядывать  за  своими
жильцами.
     Вечером, вернувшись домой, он не мог сдержать своего любопытства.
     - А что аббат? - спросил он, не успев еще снять шляпы. Марта сидела  на
своем обычном месте, на террасе, и работала.
     - Аббат? - повторила она с некоторым удивлением. - Ах, да,  аббат...  Я
его не видела; должно быть,  как-нибудь  устроился.  Роза  сказала,  что  им
привезли мебель.
     - Вот этого-то я и боялся! - вскричал Муре. - Мне  следовало  быть  при
этом дома; ведь мебель - это своего рода гарантия... Я так и знал, что ты не
сдвинешься с места. Очень уж ты недогадлива, моя милая. Роза! Роза!
     Когда Роза явилась, он спросил ее:
     - Нашим жильцам привезли мебель?
     - Да,  сударь,  в  маленькой  тележке.  В  тележке  Бергаса,  рыночного
торговца, - я узнала ее. Не больно-то много было этой мебели,  скажу  прямо.
Старуха Фожа шла за нею. При подъеме  на  улицу  Баланд  она  даже  помогала
возчику толкать тележку.
     - Вы все-таки видели мебель? Что там было?
     - Еще бы! Я встала у самых  дверей.  Они  всю  пронесли  мимо  меня,  и
старухе, по-моему, это не очень-то понравилось. Дайте  вспомнить...  Сначала
пронесли железную кровать, потом комод, два стола и четыре  стула...  Вот  и
все... И мебель-то не новая. На мой взгляд, и тридцати экю не стоит.
     - Надо было сказать хозяйке; мы не можем  сдавать  квартиру  при  таких
условиях... Сейчас же пойду объяснюсь с аббатом Буретом.
     Он уже собирался  уходить,  взбешенный,  когда  Марта  остановила  его,
сказав:
     - Послушай, я и позабыла... Они уплатили за полгода вперед.
     - Как! Уплатили? - чуть не сердито произнес он.
     - Да, приходила старуха и дала мне вот это.
     Она порылась в своем рабочем столике и  передала  мужу  семьдесят  пять
франков монетами по сто су, аккуратно завернутыми в обрывок газеты.
     Муре, ворча, пересчитал деньги.
     - Ну, раз они уплатили, то пусть  себе  как  хотят...  А  все-таки  они
странные люди. Не всем, разумеется, быть богатыми, это понятно,  но  если  у
тебя ни гроша, это не резон напускать на себя таинственный вид.
     - Вот что еще я хотела тебе сказать, - продолжала Марта, увидев, что он
успокоился: - старуха спрашивала,  не  можем  ли  мы  одолжить  им  складную
кровать; я ей ответила, что она нам не нужна и  они  могут  пользоваться  ею
сколько угодно.
     - Ты хорошо сделала; надо быть любезными с ними. Я  уже  тебе  говорил:
мне противно в этих проклятых попах только то, что никогда не поймешь, что у
них на уме и чем они заняты. Вообще же говоря, среди них  часто  встречаются
очень достойные люди.
     Деньги, по-видимому, подействовали на него  успокаивающим  образом.  Он
шутил, приставал к Сержу с вопросами по поводу "Отчета о миссиях  в  Китае",
который тот в данный момент читал. За обедом он держал себя так,  как  будто
нисколько  не  интересовался  жильцами  третьего  этажа.  Но   когда   Октав
рассказал, что видел, как аббат Фожа выходил  из  епархиального  управления,
Муре не выдержал. За десертом он возобновил  вчерашний  разговор.  Но  затем
устыдился  немного.  Несмотря  на  огрубелость,  свойственную   коммерсанту,
удалившемуся от дел, Муре был отнюдь  не  глуп;  он  обладал  большой  дозой
здравого смысла и прямотой суждения, благодаря которым среди  провинциальных
сплетен обычно умел схватить самую суть дела.
     - В сущности говоря, - заявил он, уходя спать, - нехорошо совать нос  в
чужие дела... Аббат имеет право делать, что  ему  угодно.  Мне  надоело  все
толковать о них; отныне я умываю руки.
     Прошла неделя. Муре вернулся к своим обычным  занятиям;  он  бродил  по
дому, препирался с детьми, среди дня уходил по  каким-то  делам,  о  которых
никогда не говорил, ел и спал, как человек, для которого жизнь  -  ровный  и
укатанный путь, без каких-либо толчков и неожиданностей. Дом как будто снова
замер внутри. Марта по-прежнему  сидела  на  своем  месте,  на  террасе,  за
рабочим столиком. Подле нее играла Дезире. Мальчики ежедневно  оживляли  дом
шумом в те же самые часы. Кухарка Роза все так же  сердилась  и  ворчала  на
всех; а в саду и в столовой царила все та же дремотная тишина.
     - Не в упрек тебе будь сказано, - повторял Муре своей жене, - но теперь
ты сама видишь, что ошибалась, полагая,  что  сдача  третьего  этажа  внесет
расстройство в нашу жизнь. Нам сейчас стало еще спокойнее; и дома  теперь  у
нас уютнее и веселее.
     И время от времени он поднимал глаза к окнам  верхнего  этажа,  которые
старуха Фожа на следующий же день после приезда завесила плотными  бумажными
занавесками. Ни одна из их  складок  не  колыхалась.  От  них  веяло  чем-то
благочестивым, каким-то целомудрием ризницы, строгим и холодным. А за  ними,
казалось,  царила  тишина,   застывшее   безмолвие   кельи.   Изредка   окна
приоткрывались, и сквозь белизну  занавесок  виднелась  падавшая  с  высоких
потолков тень. Но сколько ни  подглядывал  Муре,  ему  ни  разу  не  удалось
увидеть руку, которая отворяла и закрывала окна; он ни разу не  слышал  даже
скрипа оконных задвижек. Ни малейшего  звука,  указывавшего  на  присутствие
людей, не доносилось из комнат.
     Прошла неделя, а Муре, не считая первого вечера, ни разу еще  не  видел
аббата Фожа. Этот человек, живший бок о бок с ним, но скрывавшийся так,  что
хозяину даже не удавалось подметить его тень, стал наконец  вызывать  в  нем
какое-то  нервное  беспокойство.  Несмотря  на  все  свои  усилия   казаться
равнодушным, Муре опять принялся расспрашивать о нем, выслеживать его.
     - Ты тоже не видишь его? - спросил он жену.
     - Кажется, вчера я видела его, когда он  возвращался  домой;  но  я  не
совсем уверена... Мать его тоже ходит в черном; возможно, что это была она.
     И на его нетерпеливые расспросы она рассказала ему все, что знала:
     - Роза уверяет,  что  он  каждый  день  куда-то  уходит  и  подолгу  не
возвращается... Что же касается его матери, то она точна, как  часы;  каждый
день в семь утра она уходит за провизией.  У  нее  большая  корзина,  всегда
закрытая, в которой она, вероятно, приносит все -  уголь,  хлеб,  вино,  все
съестные  припасы,  потому  что  никогда  не  видно,  чтобы  к  ним  заходил
какой-нибудь поставщик... Между прочим, они очень вежливы. Роза говорит, что
они всегда здороваются, когда встречают ее. Но большей частью  она  даже  не
слышит, как они спускаются с лестницы.
     - Можно  себе  представить,  что  у  них  за  стряпня  там  наверху!  -
пробормотал Муре, которого все эти сведения нисколько не удовлетворили.
     Однажды вечером Октав рассказал, что видел, как  аббат  Фожа  входил  в
церковь св. Сатюрнена, и тогда Муре стал его расспрашивать, какой  вид  имел
аббат, как смотрели на него прохожие, зачем он пошел в церковь.
     - Ах, какой вы любопытный! - воскликнул юноша, усмехаясь. - Одно только
могу сказать: не очень-то он был хорош на солнце в своей порыжевшей  сутане.
Еще я заметил, что он старался держаться около домов, в тени,  чтобы  сутана
его казалась чернее. Да, вид у него не блестящий, когда, опустив голову,  он
быстро шагает... Какие-то две девочки даже рассмеялись, когда  он  переходил
площадь. А он, подняв голову, только ласково на них посмотрел, -  не  правда
ли, Серж?
     Серж, в свою очередь,  рассказал,  что  несколько  раз,  идя  домой  из
коллежа, он издали следовал за аббатом Фожа, возвращавшимся  из  церкви  св.
Сатюрнена. Аббат шел по улицам, ни с кем не заговаривая; по-видимому, у него
совсем не было знакомых в  городе,  и  он  как  будто  стыдился  насмешливых
улыбок, которые его сопровождали.
     -  Значит,  в  городе  о  нем   гово