----------------------------------------------------------------------------
     Ivan Southall JOSH
     Sydney, 1971
     Перевод И. Бернштейн и Н. Дезен
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------


                                                   Посвящается "тете Кларе",
                                                   которую вспоминаю
                                                   с нежностью


                                  Тут слегка убавил, там чуть-чуть прибавил,
                                  Так и рос рассказ,
                                  Родичи, не бойтесь, я вас не ославил,
                                  Это - не про вас {*}.
                                  {* Перевод Л. Мотылева.}


                                  Суббота



     Когда поезд, вернее, один моторный вагон, наподобие большого  автобуса,
дернувшись, остановился в Райен-Крике, было уже минут десять девятого.  День
померк, наступили короткие сумерки, и все, что Джошу, несмотря на  усталость
и волнение, так не терпелось увидеть, утонуло в вечерней мгле. И старый  дом
Плауменов на холме, "родовое гнездо",  и  знаменитый  железнодорожный  мост,
построенный из бревен в стародавние времена.
     Вот  так:  ехал  целый  день,  часами  дожидался  пересадок,  руки-ноги
затекли, обалдел и проголодался, и все-таки ночь опередила тебя на несколько
минут и  первой  достигла  Райен-Крика.  Джош  по  перестуку  и  покачиванию
догадался, когда проезжали по знаменитому мосту, но ведь хотелось-то увидеть
глазами. Папа говорил: "В один прекрасный день поезд просто не одолеет этого
моста. Он просто свалится в реку, и то-то у Плауменов  тогда  будет  бледный
вид". Впрочем, папа это, наверно, говорил не всерьез.
     По расписанию поезд должен  был  прибыть  в  Райен-Крик  в  19.53,  но,
видимо, соблюдать расписание здесь  считалось  совсем  не  обязательным,  на
протяжении последних семи миль останавливались пять раз-то кому-то сойти, то
нового пассажира принять, хотя никаких станций  там  вообще  не  было.  Пять
остановок за семь миль или семь за пять? Джош с досады запутался в счете.
     А в одном месте машинист высунулся  в  окошко  и  долго  беседовал  про
крикет с каким-то типом, который вовсе и не собирался садиться на  поезд,  и
не вышел из поезда, а просто так сидел там и  доил  корову.  Как  в  тяжелом
бестолковом сне: у самых путей, внутри ограждения, сидит на  ящике  человек,
раскорячившись по-лягушиному, и доит в  цинковое  ведро  пегую  корову.  Вот
машинист и остановился. Может, он там  каждый  день  останавливается.  Зимой
они, наверно, толкуют про футбол, а 31 декабря обсуждают итоги  года.  Очень
может быть, откуда Джошу знать, он первый  раз  ехал  этим  поездом  и  один
только был здесь ни с кем не знаком, он и  изо  всех  Плауменов  -  если  не
считать его сестренки - один только еще ни разу здесь не бывал.
     Пассажиры перекликались через проход и из конца в конец по всему вагону
на  редкость  непринужденным  образом  и   употребляли   при   этом   разные
удивительные выражения. Ну и публика.  Довольно-таки  неотесанная.  Загибали
иной раз такие словечки, что Джош не знал, куда глаза девать. Честное слово,
прямо  волосы  дыбом  встают.  Даже  вон   та   потрясающая   девчонка   лет
четырнадцати-пятнадцати и то при случае отпускала словцо не хуже прочих.
     Один парень, который,  похоже,  успел  немного  перебрать  спиртного  -
суббота все же, конец рабочей недели, - позвал ее:
     - Эй, Бетси, поди сюда, поцелуемся! Это он не со зла, не приставал,  не
хулиганил - просто так, шумел.
     - Вот еще! Стану я с тобой целоваться, с такой  мартышкой,  как  бы  не
так! - отбрила она его неожиданно резким, неприятным голосом.
     Весь вагон покатился со смеху, и даже  сам  тот  парень  смеялся,  тряс
головой и весело бил себя по коленке.
     Еще кто-то крикнул:
     - А как твой папаша, Бетси? Все еще срок отбывает?
     - Вот уж чего нет, того нет, Снежный  Джон,  мой  папаша  не  из  твоей
шайки. Он себя блюдет, не марается.
     - Да? Много-то ты знаешь, Бетси, голубка. Ишь, ворюга, старый мерин.
     - Ты попридержи язык, Снежный Джон, не то вот расскажу про  тебя  твоим
домашним.
     Все в вагоне упивались их перебранкой,  и  похоже,  сама  эта  девочка,
Бетси, тоже. На губах у нее то и дело появлялась нахальная усмешечка, и это,
видимо, особенно нравилось мужчинам, они наперебой  окликали  ее  и  заметно
старались придумать что-нибудь позаковыристей, чтобы привлечь ее внимание. И
действительно, смотреть на эту девчонку было одно удовольствие,  Джош  и  не
знал, что так бывает.
     - Пошли сегодня в кино, Бетси,  -  предложил  ей  один  из  пассажиров,
совсем старый, лет шестидесяти, не  меньше,  без  двух  передних  зубов,  на
макушке засаленная шляпа, и во все лицо веселая ухмылка. - Посидим  с  тобой
рядышком в заднем ряду, а?
     - Подожди, пока рак свистнет, Пат О'Халлоран, старый ты обормот. Небось
была бы здесь твоя благоверная, сидел бы скромно да помалкивал.
     И снова хохот по всему вагону, люди веселились от души, хотя  Джошу  от
этого веселья по временам становится немного неловко. Одно дело - думать про
такие вещи, другое - слышать, как их говорят вслух. А вот  голос  у  нее,  у
этой Бетси, - просто даже обидно слушать. С виду-то она потрясающая девчонка
- волосы с рыжинкой, глаза искрятся, одета по-мальчишески. Взяться бы с  ней
за руки и бежать вместе далеко-далеко. Два раза он встретился с ней  глазами
и  два  раза  готов  был  подумать:  наверно,  в  вагоне   где-то   прячется
чревовещатель, не может  быть,  чтобы  она  вправду  говорила  таким  грубым
голосом.
     Интересно, что это за люди? Не из Райен-Крика, конечно. Едут,  наверно,
куда-нибудь дальше. Папа объяснял, что в Райен-Крике вся жизнь замерла, люди
спят и просыпаются только по воскресеньям, чтобы сходить в церковь. Сходят в
церковь - и сразу снова в спячку, так он говорит.  А  эти,  если  попадут  в
церковь, такой  гам  подымут.  И  однако  же  все  Плаумены,  тетки,  дядья,
двоюродные братья и сестры, неизменно отзывались о Райен-Крике с почтением и
восторгом. В Райен-Крике живет тетя Клара. "Неужели ты ни разу не был у тети
Клары, Джош? Не ел ее пирога  с  ветчиной  и  яйцами?  Не  изображал  на  ее
фисгармонии, как гудит самолет? Не сидел в ее ванне? Нет, пока ты не повидал
тетю Клару, Джош, считай, что ты еще и не жил на свете".
     И он уже четвертый год подряд приставал к матери:
     - Мам, ну можно я этим летом съезжу? А, мам?
     - Это неблизко, Джош. А она со странностями.
     - Да ладно, мам.
     - Оттуда домой не убежишь.
     - Но ведь все мои двоюродные у нее были. Я один только не ездил. Надо и
мне поехать. Они вон не побоялись, а я что же, хуже? Да если она умрет  и  я
не успею с ней познакомиться, она же мне никогда не простит! И  папа  к  ней
ездил. Тоже в четырнадцать лет. И потом еще сколько раз.
     И вот поезд остановился - приехали! Вся шумная публика,  почти  вся,  к
его большому удивлению, сошла именно в Райен-Крике, даже девочка Бетси.
     А вон та старуха, древняя и прямая как жердь, неужели это и  есть  тетя
Клара? Мужчины, проходя мимо нее, вежливо притрагиваются к шляпам, а девочка
Бетси чуть ли не реверанс ей сделала. Старая  леди  словно  бы  вырезана  из
фотографии полувековой давности. И все вокруг тоже давнишнее, не теперешнее,
не привычное для  Джоша.  Старинная  штакетная  ограда,  неясно  виднеющаяся
позади платформы, тусклые фонари на  старомодных  мачтах,  какие-то  древние
зубчатые карнизы по всей крыше станционного здания - все вокруг странноватое
и немного пугающее, будто время вдруг сделало скачок вспять.
     Ну, ясно, это тетя Клара. Во всем свете другой такой нет. Сразу  видно,
что плауменовского роду: стоит с таким видом, словно станция эта принадлежит
ей, словно земной  шар  -  это  ее  создание.  Устремила  в  окно  на  Джоша
плауменовский взгляд, чуть поманила пальцем  -  мол,  выходи,  не  то  поезд
дальше отправится и тебя увезет.  Приехавших  уже  никого  на  платформе  не
осталось. Под окном вагона свалены коробки и ящики. Она только  взглянула  и
сразу же его узнала. А он-то  воображал,  что  пошел  в  материнскую  родню,
никогда бы он не  подумал,  что  в  нем  можно  с  первого  взгляда  угадать
Плаумена.
     Она манила его пальцем, словно бы говоря: "Ну, выходи же скорей. Что ты
сидишь как дурачок? Это не по-плауменовски".



     Чемодан тянул книзу, бухая по доскам платформы, и гнул Джоша в дугу,  а
на плечо ему легла рука.
     - Выпрямись, Джошуа. Дай мне посмотреть на тебя.
     Джош весь дрожал, самоуверенность его как ветром  сдуло.  Эта  дрожь  в
коленках началась по-настоящему-то еще несколько часов назад, когда  мама  с
папой скрылись из виду. Пока ты не заслужил одобрения тети Клары, ты еще  не
настоящий Плаумен, так считалось среди их родни. А быть настоящим  Плауменом
важно, без этого вообще невозможно существовать, все  равно  как,  например,
без головы. Даже если ты в глубине души убежден, что на самом деле  это  все
вздор.
     Братья и сестры Плаумены говорили: "Пока  ты  не  повидал  тетю  Клару,
Джош, ты еще не жил на свете".
     А на самом деле их слова означали: "Ты  -  нуль,  Джош,  до  этих  пор,
считай, тебя просто нет".
     Подумаешь, действительно,  какая  важность  -  Плаумены.  Маму  это  их
чванство всегда сердило.  "Кого  они  из  себя  строят?  -  спрашивала  она,
обращаясь вроде бы и к папе и не к папе. - Без своего Райен-Крика они вообще
никто. А ни один из Плауменов там не живет,  только  она.  И  что,  в  конце
концов, такое Райен-Крик, как не самый  обыкновенный  медвежий  угол?  Не  в
обиду будь его жителям сказано".
     Тетикларина ладонь  на  плече  звала  воспрянуть,  точно  прикосновение
королевского меча, возводящего в рыцарское достоинство, но воспрянуть на  ее
зов было как оторвать тяжесть от  земли.  Маленькая.  Она  оказалась  совсем
маленькая. Джошу пришлось смотреть на нее  сверху  вниз.  Глаза  слабые,  но
огромные за линзами очков, и стекла вроде бы цветные, синие кажется.
     - Ты высокого роста для своих лет, Джошуа. Да-да,  представь  себе.  Но
надо будет, чтобы ты тут поправился. - То  есть  считает  его  долговязым  и
хилым. И вдруг вытянулась и поцеловала в щеку, вот уж  не  ожидал.  Влажный,
холодный поцелуй, пахнет крепким чаем. - Ты красивый мальчик. Твой отец  был
паренек хоть куда. По нем тут некоторые страдали. Как поживают все?
     - Спасибо, хорошо.
     - У тебя голос уже  сломался!  Какая  жалость.  Мне  так  не  терпелось
услышать твое красивое детское сопрано. Выходит, ты его  дома  оставил?  Ну,
стихи твои, надеюсь, у тебя в чемодане, их ты не забыл захватить?
     Джош, поеживаясь и с трудом сдержав вздох:
     - Не забыл, тетя Клара, они со мной.  (Но  не  для  ваших  глаз,  разве
только из моих собственных рук.)
     - Тогда идем. Билет у тебя наготове? Дай его мне. Бери  чемодан.  Здесь
не оставляй.
     Он и не собирался его нигде оставлять.
     И пошли от бледных станционных шарообразных  фонарей  по  темной  аллее
между двумя рядами деревьев, тихо шелестящих на ветру, совсем как в туннеле,
и неба не видно, только чуть просвечивает на закате. Ее пальцы по-прежнему у
него на рукаве, властно ведут и не дают сменить  руку,  в  которой  чемодан.
Мысли у Джоша недобрые, в висках стук, рука онемела, разбирает досада:  надо
же, за ручку ведет, как маленького!
     - Твоей сестре уже шесть лет. Я до  сих  пор  не  получила  фотографий.
Напомни маме, пожалуйста.  Мои  слова  не  действуют,  а  из  рождественских
поздравлений раз в  году  много  не  выжмешь.  У  вас  дома  наверняка  есть
фотоаппарат. Твой папа, когда последний раз сюда  приезжал,  без  конца  все
щелкал.
     А вам-то что, тетя Клара? Но не вслух, чтобы  не  услыхала.  Зачем  вам
карточки? Достаточно посмотреть на одного какого-нибудь  Плаумена,  и  можно
считать, что видел их всех.
     - Идем же, Джошуа, подымай выше ноги. Ты cдерешь себе подметки.
     Меня, между прочим, зовут Джош, с вашего позволения. С какой  стати  вы
меня так именуете? Но опять же не отважился сказать  это  вслух.  А  чемодан
тянул назад, гнул к земле. Вот деревянные  мостки,  доски  уложены  поперек,
неровные, специально чтобы споткнуться человеку, когда он устал, и освещение
плохое, а за  мостками  -  дорожка,  посыпанная  гравием,  тащись  вверх  по
косогору, понукаемый тетиклариной властной рукой. Лошадь, груженная как вол.
     А далеко вверху - удивительно, до чего далеко, - злой  фонарь  отмечает
конец тропы. Сдохнешь, пока дотащишься до этого фонаря, Джош,  а  далеко  ли
еще оттуда придется тащиться? За деревьями по всему  склону  мерцают  желтые
окна домов - что за  люди  в  них  живут,  интересно  знать.  Сильно  пахнет
коровьим навозом, а тетя Клара говорит без  умолку,  Джош  только  старается
покряхтывать к месту. Откуда столько коров, пахнет, как  на  скотном  дворе.
Джоша даже передернуло неизвестно почему, так и  чудятся  в  теплой  темноте
потные вздрагивающие бока, горячие  фыркающие  ноздри,  слюнявые  растянутые
рты, жующие жвачку, и глаза такие же  злые,  как  вон  тот  уличный  фонарь.
Где-то кричат ребята, похоже совсем маленькие, им бы  давно  пора  спать,  и
слышна фальшивая песня того пьяного весельчака  из  поезда  -  он  зигзагами
взбирается по косогору, тоже держа  курс  к  фонарному  столбу.  Тетя  Клара
говорит сокрушенно:
     - А ведь хороший мальчик, много лет у меня занимался, очень  жаль,  что
ты его встретил в таком виде. Он теперь каждый субботний вечер вот так.
     Да видел я пьяных, тетя Клара, тысячу раз... Но сказать этого  Джош  не
успел, слова выскочили у него из  головы,  потому  что  он  поскользнулся  и
тяжело плюхнулся на землю, а тетя Клара над ним всплеснула руками:
     - Ты что же, сел прямо в навоз, глупый мальчик? Джош в ужасе:
     - Не зна-аю!
     - Господи боже! Что это с тобой? Разве ты не видишь, куда ступаешь?
     - Конечно, не вижу, тетя Клара. Ведь темно. - Джош с трудом встает, ему
страшно ощупать сзади штаны. - Проклятые коровы! С  какой  стати  они  здесь
шляются и поганят дорогу?
     Он отковылял к обочине, трет ботинки о траву, очищая  подошвы.  И  весь
передергивается от омерзения:
     - И на одежде есть? - спрашивает тетя Клара.
     - Нет, нет, нет! - кричит он, чуть не рыдая.
     - А то мне придется облить тебя из шланга.
     - Не придется, тетя Клара.
     - У тебя очень слабое ночное зрение. Тебя  надо  кормить  морковью.  Я,
например, все  вижу,  а  мне  семьдесят  три  года.  В  этих  местах  нельзя
расхаживать, задрав нос в небеса. Здесь живут коровы.
     Джош огрызнулся:
     - Почему же  их  здесь  не  держат  за  загородкой  на  выгоне,  как  у
нормальных людей?
     - В это время года? Там сейчас голая земля. Трава  осталась  только  по
обочинам дорог. Ну, довольно, пошли. Что ты так возишься? Бери чемодан. Идем
вот сюда. Здесь ближе.
     Свернули прямо в черную, неосвещенную, траву, она достает  до  колен  и
сухо шуршит под ногами, будто переходишь вброд бумажную  реку.  Джош  бредет
ощупью, принюхиваясь, всматриваясь, не побывали ли и тут коровы.
     - Что ты все время спотыкаешься? Иди-ка вперед.  Разве  тебе  не  видно
тропинку? Ах ты, господи, у тебя  совсем  плохое  зрение.  Плохо  питаешься,
должно быть. Чем только тебя дома кормят?
     - Пищей.
     - Ну, этим  словом  покрывается  немало  преступлений.  Почему  ты  так
плетешься? Ты что, хромой? Может быть, у тебя одна  нога  короче,  а  другая
длиннее?
     - Да нет же! Это из-за чемодана. Тяжело очень.
     - Не должно быть тяжело. Такому большому мальчику.  Все  Плаумены,  без
исключения,  прекрасно  физически  развиты.  Ты,  наверно,  слишком   быстро
растешь. Надо будет попить пивные дрожжи и рыбий жир. Как  это  я  сразу  не
догадалась, когда мне сообщили, что ты пишешь стихи. Неподходящее  дело  для
здорового мальчика. Ты спортом занимаешься?
     - Да, тетя Клара, конечно, занимаюсь!
     - Чем же именно?
     - Много чем, тетя Клара! Бегаю. В крикет играю. Да мало ли чем еще!
     - В крикет? Ага... это я и хотела услышать. И в футбол тоже?
     - В футбол зимой, тетя Клара. Не сейчас же.
     - А плаваешь?
     - И да и нет.
     - Это не ответ, мой друг.  Я  от  тебя  жду  большего.  Джош  бормочет,
потупясь:
     - Мне холодно в воде. А я не люблю холод. У меня  от  него  мурашки  по
всему телу. И я тону.
     - Ничего удивительного. Ты же худ как палка. Наверно, все ребра торчат.
Кожа да кости... Надо будет покормить  тебя  сметаной.  Истощенный  Плаумен,
слыханное ли дело? Что с твоим папой? Неужели он не в  состоянии  заработать
довольно денег, чтобы тебя прокормить? На автомобили, наверно, тратится? И в
доме небось все куплено в рассрочку? Холодильники всякие и прочий хлам. А  с
зубами у тебя как? Все в дуплах, должно быть. Все чиненые, пломбированные?
     - У меня прекрасные зубы!
     - Посмотрим, посмотрим. Надо будет тебе давать побольше молока и сыру.
     - Но я ведь приехал всего на неделю, тетя Клара!
     - И очень жаль, но надо, чтобы ты уехал  отсюда  с  хорошим  аппетитом,
тогда им придется тебя  кормить  как  следует.  Сюда,  Джошуа,  наверх.  Вон
калитка, видишь? Да вон же, силы небесные!
     Но когда подошли вплотную, оказалось, что это всего лишь одна натянутая
проволока.



     Над задней дверью горит электрическая лампочка,  вокруг  бешено  бьются
сотни ночных бабочек и тысячи  мелких  мошек,  широкая  веранда  с  каменным
полом, плетеные кресла, деревянные скамьи, столбы  увиты  розами,  по  стене
хлопают сочные листья гигантского папоротника, а на пороге лениво развалился
огромный белый котище, когда дверь  открывается,  то  задевает  его,  но  он
только вытягивает одну лапу с растопыренными  когтями  и,  так  уж  и  быть,
позволяет через себя перешагнуть. Так и хочется  вытереть  об  него  ноги  и
шугануть: "А ну, брысь отсюда, лежебока толстомясый".
     Внутри. Пахнет цветами, дровяным  дымом,  старой  мебелью,  мастикой  и
печевом. Густые тени полны тайн. Под сводами дверей  на  длинных  проволоках
висят странные шуршащие портьеры из толстых отдельных нитей. Темные двери  с
ручками из рубинового стекла. Потолки высоченные:  метра,  наверно,  четыре.
Между тростниковыми циновками поблескивают черные лоснящиеся половицы.  Джош
со стуком поставил чемодан.  И  боль  облегчения  пронзила  ему  плечи,  как
горящая стрела. Словно пришел в музей после закрытия, когда уже  нельзя,  не
полагается здесь быть. Словно кто-то перевернул столетие задом  наперед.  Со
стены сумрачно смотрит прадедушка Плаумен  во  всем  параде:  при  бороде  и
баках, с часовой цепочкой поперек живота. Смотрит сумрачно и неодобрительно,
будто почувствовал неприятный запах. Типично плауменовское  выражение.  Папа
рассказывал, что его лики висят  чуть  не  на  каждой  стене.  Автопортреты,
написанные любящей рукой. Человек полжизни провел, глядясь в зеркало.
     - Не надо оставлять вещи здесь. Идем в твою комнату.
     Джош волочит неподъемный чемодан прочь с  прадедушкиных  глаз,  тащится
вслед за тетей Кларой в  сводчатую  дверь,  нити  портьеры  щекотно  шуршат,
цепляются за, волосы, а тетя Клара уже ушла вперед, затерялась в  полуночной
тьме, нашарила на стене выключатель. И Джош с  чемоданом  вдруг  оказывается
посреди какой-то пещеры чуть не пяти метров в высоту  и  такой  же  длины  и
ширины, освещенной странным красным калением и  пропитанной  душным  запахом
лаванды. На окнах колышутся  шторы  из  бусинок,  под  потолком  позванивают
хрустальные подвески, а внизу красуется кровать, блестя  золотом  шариков  и
завитушек и атласным покрывалом, такая широкая, в ней вполне  бы  уместилось
одновременно полдюжины взрослых  здоровых  Плауменов.  И  тут  же,  конечно,
прадедушка. Висит над мраморным камином. Больше, чем в натуральную величину,
весь разодетый, похожий на короля Генриха VIII.
     Джош почти в голос поминает имя господне и отпускает ручку чемодана.
     Тетя Клара, стоя рядом, возносится высоко  к  потолку,  как  негодующая
церковная колокольня.
     - Джошуа, не поминай имя божье всуе. Ни в этом доме, ни где  бы  то  ни
было в моем присутствии.
     И он остался один, но откуда-то доносится ее голос:
     - Вода в кувшине. Постарайся не особенно  набрызгать  на  пол.  Вычисти
зубы, причешись. Тогда посмотрим насчет ужина.
     Весь поникнув, как погибшая душа в высокой  пустой  пещере,  он  пинает
злосчастный чемодан и ощупью пробирается к умывальнику. Это такой  стол,  на
нем массивная мраморная доска, на доске глубокий таз в  голубой  цветочек  и
огромный кувшин, ручка у него такая, что можно  голову  просунуть,  а  рядом
лежит красное мыло с неприятным запахом, как  в  станционной  уборной.  Джош
попробовал поднять кувшин одной рукой, испугался, попробовал двумя,  но  это
оказалось все равно что оторвать от земли человека, да еще, того  гляди,  на
пол прольешь. Как глупо. Глупо! Все - одна сплошная глупость. Зачем он  сюда
приехал? Ведь мама пыталась его отговорить: "Нет, Джош, по-моему,  не  стоит
тебе. Твои двоюродные - это совсем другое дело. Она женщина старая и не  без
странностей". А надо было маме связать его по рукам и ногам  и  посадить  на
цепь дома у ворот.
     Кровать так близко... он отвернулся и с размаху повалился  на  нее,  но
край оказался очень твердый и постель чересчур  высокая,  он  чуть  было  не
промахнулся.
     Вроде бы чья-то рука погладила его по волосам?
     - Джошуа, что же ты заснул, ведь еще совсем рано, без десяти девять...
     Примерещилось? Далеко-далеко. До того далеко, что уже все равно.

                                Воскресенье



     Огромный кувшин с голубыми  цветами  на  боку  начал  вырисовываться  в
сознании Джоша все яснее, отчетливее и все огромнее,  все  неправдоподобнее.
Вокруг  в  полумгле  выстраивались  парадом  разные  завитки  и  шишечки   и
непонятные черты  обстановки,  Прадедушка  Плаумен  в  немыслимом  облачении
качался  в  воздухе,  похожий  на  гигантского  короля  бубен  из  небывалой
карточной  колоды.  И  звон  в  поднебесье,  музыка  сфер:  треньк,  треньк!
Хрустальные подвески, много-много хрустальных подвесков, они трепещут, точно
стрекозы, застрявшие  в  паутине,  и  кружатся,  сталкиваясь  и  звеня.  Это
высоко-высоко, пурпурная и устрашающая, роняя стрелы света, висит  последняя
на земле хрустальная люстра, каких уже давно  не  бывает.  А  еще  выше,  на
потолке над нею,  -  розы:  цветки,  шипы,  листья  -  розовая  алебастровая
лепнина.
     Джош, подавленный всем этим величием, окончательно приходит в себя, его
ранят алые, пурпурные и розовые блики, и колючая желтизна, и вся эта дикая и
какая-то зловредная мебель.  Господи,  где  же  это  он  спал?  Где  это  он
проснулся? Нет, правда, Джош, чудо еще, что ты живой.
     Он пробует присесть, но только  глубже  проваливается  в,  пуховики,  в
животе у него мучительно пусто и в то же время неприятно полно,  там  что-то
неприлично, унизительно булькает. Джош, тебе,  кажется,  понадобится  ванная
комната. Интересно, где она? У тебя там назревает срочное дело.
     Осторожно, ощупью, спустил ноги через край кровати, необъятное атласное
одеяло тоже соскальзывает вместе с ним, нащупываешь, нащупываешь ногой пол -
нет его, хочешь верь, хочешь не верь, нет пола, и летишь в  пропасть,  падая
коленями в пуховые ромбы. Что это - кровать или эшафот? Сразу и не ответишь.
     Отдуваясь и разгребая руками пуховые груды, вываливаешься из кровати, а
потом в коридор, по пути больно ударяясь плечом о косяк  приоткрытой  двери.
И, громко крякнув, с размаху останавливаешься.
     Джош остановился у стены, нахохлившись, съежившись от боли,  на  минуту
даже забыл, зачем шел.
     Надо же, как у  него  все  неудачно  получилось.  Приехал,  называется.
Отыскался, наконец, один Плаумен - заведомый  придурок,  стихи,  видите  ли,
пишет (подходящее ли дело?) и от холодной воды  покрывается  гусиной  кожей.
Такой, которого надо откармливать рыбьим  жиром  и  морковью.  Неполноценный
экземпляр, ходить не умеет - обо все  спотыкается,  а  спать  ложится  прямо
одетый, как в дорогу.
     Да, да, Джош Плаумен, ты одет, как в  дорогу.  Мама!  До  чего  же  все
помялось! Пощупал, где галстук? Галстук она сняла.  А  ботинки?  Ботинок  на
ногах нет. Заглянул обратно в комнату: чемодана не видно. Это уж точно, мам,
если где-то что-то не так, без меня не обойдется.
     А ночь, между прочим, прошла. И добрая  половина  дня,  кажется,  тоже.
Снаружи солнце сияет вовсю и просачивается  в  коридор  сквозь  разноцветные
стекла по бокам парадной  двери,  страшноватые  такие  щели,  и  сквозь  них
проливаются на пол синие,  зеленые  и  кроваво-красные  лужи  света,  так  и
хочется вытереть их тряпкой, дочиста, досуха.
     Надо же, человек проспал всю ночь одетый. Как это ты  умудрился,  Джош?
Очень просто. И не поужинал даже. А она, наверно, стряпала вчера весь  день.
Только прикоснулся к подушке - и меня нету.
     Лежал  на  кровати,  как   бревно   бесчувственное,   бедная   старушка
надсаживалась, переворачивала  его,  расстегивала  ему  рубашку,  распускала
галстук, расшнуровывала грязные ботинки. Хорошо, что вы  этим  ограничились,
тетя Клара, хорошо и для вас, и для меня. У  меня  ведь  есть  своя  мужская
гордость. Если бы вы стянули с меня еще и штаны, уж я бы с вами поговорил. Я
бы погонял вас по улицам, размахивая этой вашей люстрой. А чемодан  куда  вы
дели? В шкаф спрятали? Надеюсь, не открывая?
     Где у вас ванная, тетя Клара? Где-то же  она  должна  быть.  В  которую
дверь толкнуться? У нас мама, например, повесила табличку:  "Это  -  здесь".
Очень даже удобно.
     Большая экономия времени, когда гости приходят.
     Все двери закрыты, и все одинаковые. Это-то и  неприятно,  тетя  Клара.
Распахнешь не ту дверь, и вы же со страху выскочите из постели.
     Взялся  за  круглую  дверную  ручку,  рубиново-красный  шар,   тихонько
повернул, просунул голову в образовавшуюся узкую щель.  Просторная  комната,
длинный стол, спокойно усядутся  десять  толстых  Плауменов,  десять  кресел
придвинуты к столу, три прадедушкиных  портрета  по  стенам.  Больше  ничего
разглядеть не успел. Не до того сейчас.
     Дальше на цыпочках кое-как  проскользнул  сквозь  щекотную  портьеру  и
вошел в заднюю прихожую. Прямо перед ним - тетя Клара. Стоит в  белом  чепце
набекрень и в лиловом, представьте себе, халате до пят  и  держит  за  ручку
большую кружку чаю с молоком - из такой кружищи только лошадей поить.
     - Доброе утро, Джошуа.
     Вот так наряд! Последний писк моды для ведьм и колдунов.
     - Ну, учить тебя спать мне не придется. Это у  тебя  самого  получается
превосходно.
     Джош болезненно ухмыляется. На большее он сейчас не способен.
     - Уже половина девятого,  мой  мальчик.  Ты  проспал  целых  двенадцать
часов.
     Джош, страдая, смотрит на кружку с чаем.
     - Да, Джошуа, это - тебе. Кружка отличного горячего  чая.  Я  полагала,
что он поможет тебе  проснуться.  Но  лучше  заходи  в  кухню,  позавтракаем
вместе.
     В самый раз, тетя Клара, такое количество жидкости.
     - Странный ты какой-то, Джошуа. Слова из  тебя  не  вытянешь.  Ты  что,
вообще не пьешь? Заходи в кухню и садись.
     - Извините, тетя Клара... Мне ванная нужна, а не кружка чаю.
     Он уже почти плачет в голос.
     - В такое время? Кто же это сейчас затевает ванну?  Дрова  надо  нести,
колонку растапливать. Воду напускать... Не меньше часа уйдет. Помойся у себя
в комнате, мальчик. Там есть все, что тебе может понадобиться.
     - Да нет же, тетя Клара. Не все.
     - Ах, это. Это под кроватью. А ты где думал? Господи, Джош...
     - Этим я пользоваться не могу, тетя Клара, - со всхлипом, - не могу,  и
все!
     - Это еще почему? У тебя что-нибудь не в порядке?
     - Пожалуйста, тетя Клара... Мне нужно в ванную!
     - Если ты имеешь в виду уборную, Джошуа, то она во дворе. У  нас  такие
помещения в домах не бывают. Увидишь дорожку, выложенную  кирпичом,  по  ней
дойдешь прямо туда. Только смотри, куда наступаешь. Там куры гуляют.
     Изо всех сил стараясь сохранить остатки  своего  мужского  достоинства,
заставляя себя не бежать, Джош выходит на заднее крыльцо, но, как только  он
переступает порог, коврик у него под  ногой  превращается  в  придавленного,
визжащего кота. Джош вскрикнул и с перепугу припустился бегом. Вслед  ему  -
голос тети Клары:
     - Господи, ты что, слепой? Среди  бела  дня!  Не  увидеть  белого  кота
величиной с хорошую собаку! Джордж, бедняжка  Джордж,  иди  скорее  к  тете,
бедный старичок.



     - Джошуа! - Она стучится в дверь его комнаты. - Можно мне войти?
     - Нет. Помолчали.
     - Почему же, Джошуа?
     - Я раздет.
     - Совсем?
     - Я моюсь, тетя Клара.
     - Господи боже мой! Какой удивительный мальчик. Я не должна  напоминать
тебе, чтобы ты помыл за ушами?
     - Нет, тетя Клара, не должны.
     - Ты так и не пришел пить чай.
     - Извините, тетя Клара. Но я не пью чай с молоком.
     - Твой чай остыл.
     - Я же попросил извинения.
     - Тебе же хуже, мой друг, а  не  мне.  Но  я  в  недоумении.  Когда  ты
последний раз ел?
     - Вчера в обед.
     - И до сих пор не проголодался? Даже пить не хочешь?
     - Я этого не говорил, тетя Клара.
     Вышло гораздо жалобнее, чем ему хотелось бы.
     - Ну хорошо, кончай умываться и оденься, чтобы идти в воскресную школу.
Твои вещи висят в шкафу, ты видел?  Надень  костюм  и  черные  ботинки,  но,
пожалуйста, не тот галстук, что вчера. Это чей  вкус,  твой  или  мамин?  Он
просто лишил меня дара речи.
     Шаги удаляются от двери.
     Джош швырнул полотенце в стену. Так бы,  кажется,  все  тут  переломал.
Воскресная школа! Все Плаумены такие, помыкают людьми, как хотят.  Костюм  и
черные ботинки! На отдыхе! А как он маму уламывал. Потому-то мама и не пишет
писем и фотографий не шлет, не пляшет вокруг старушки на задних лапках,  как
все остальные Плаумены. "Я вышла замуж за него, - говорила мама об отце, - а
не за капиталы его тетушки".
     Значит, его галстуки лишают ее дара речи?  А  у  самой-то  в  доме  все
какого безобразного цвета!
     Костюм висит в шкафу? Да,  точно.  Все  уже  в  шкафу.  Все,  что  было
упаковано в чемодане. А он хотел,  чтобы  она  ничего  не  трогала.  Все  из
чемодана вынуто. Лежит пустой и перевернутый.
     Джош! Ты стоял намывался  и  совершенно  забыл:  где  твоя  тетрадь  со
стихами? Чертов чемодан пуст. Она, между прочим, про них спрашивала. Еще  на
станции. Неужели взяла, не спросив позволения? Да он бы в жизни не позволил!
     Джош стал рыться в шкафу,  вытаскивая  и  расшвыривая  вещи.  Нигде  не
видно! Выдвинул ящики, все до одного опрысканные лавандой. Теперь и  от  его
белья будет идти лавандовый дух. Ходи и благоухай, как цветок! На пол белье!
Что она сделала с его стихами? Еще раз пересмотрел ящики. Задвинул  обратно.
Поискал на полках, на каминной доске, в очаге, под кроватью, сдвинул с места
всю уродливую  мебель,  заглядывал  за  штору,  под  ковер  -  пыль  поднял,
раскашлялся. Искал остервенело, весь холодея. И наконец опустил  в  отчаянье
руки. Сдался.
     Взяла.
     Стоя посреди этого разгрома, Джош старается овладеть собой.
     Мама... Что она со мной сделала?
     Мама, она допустила такую вольность, какой  даже  ты  никогда  себе  не
позволяла.
     Колени у него подогнулись, и он, где  стоял,  там  прямо  и  сел,  весь
сгорбившись, обхватив себя руками  за  плечи,  раскачиваясь  и  стараясь  не
думать о том, как эта старуха читает его стихи. Читает то, о чем  даже  мама
не знает, что он потом когда-нибудь, собравшись с духом, ей бы, может  быть,
показал. Стихи, которые и не кончены еще, в  которых  говорится  обо  всяких
глупостях, которые, может,  и  хранить-то  не  стоило.  Сны,  записанные  на
память, такое, о чем не скажешь даже. Стихи про то, как не  терпится  скорей
вырасти, про тайные ощущения, не предназначенные  для  старушечьих  глаз.  А
другие совсем детские, давно бы вырвать листки и выбросить.  Ну  зачем  было
привозить с собой  тетрадь,  Джош?  Надо  было  оставить  дома  под  маминым
надзором. Мама бы не стала читать, даже не  приоткрыла  бы.  "Твои  мысли  и
чувства принадлежат тебе одному, милый, - так  объясняла  мама.  -  Если  ты
делишься ими со мной, ты мне оказываешь честь, но делать  это  ты  вовсе  не
обязан. А если держишь про себя - твое право. Это твоя жизнь, твое личное. У
меня тоже есть свое личное, чем я ни с кем не хочу делиться".
     Отец, он не такой. Сомневаться  в  отце  Джошу,  конечно,  неловко,  но
приходится признать правду. Отец иногда смотрит на Джоша с каким-то странным
выражением. "Чего ты на меня так смотришь, папа?" - "А что? Ты ведь мой сын,
разве нет?" Выходит, так рассуждают Плаумены? Мама относится к этому  совсем
иначе. Потому Джош и захватил тетрадь с собой, что сомневался в отце. Не был
уверен, что отец из любопытства не отыщет ее и не прочтет. Как, может  быть,
уже делал и раньше.
     Мне самому стыдно, папа. Просто позор. Но все же опасность такая  была,
и я не мог рисковать.
     Выходит, и тетя Клара рассуждает таким же образом? Раз он ее племянник,
значит, ей можно взять без спросу. Установить  подслушивающее  устройство  и
следить за каждой его мыслью. Как неотступно надзирающий сверху господь бог,
в которого мама говорила, чтобы он не верил. Бог, чей образ искажен людьми с
нездоровым воображением, будто бы за всеми  подглядывающий,  замечающий  все
промахи и подбивающий итоги дурным поступкам. "Те, кто любят, не следят друг
за другом, - объясняла мама. - А бог нас любит".
     Тетя Клара, может быть, вы еще и дальше пойдете?  Станете  подглядывать
за мной в замочную скважину? Вы ведь, наверно, слышали,  как  я  разбрасывал
вещи по комнате. А вдруг вам захотелось узнать, что здесь  происходит?  Джош
одним прыжком подскочил к двери, распахнул ее -  но  в  коридоре  никого  не
было.



     На весь дом пахнет жареным беконом,  и  Джош  голоден  как  зверь,  как
охотник,  но  к  кухне  подходит  медленно,  словно  против   воли.   Словно
отправляешься в путешествие, которое обречено на дурной исход,  и  это  тебе
заранее известно. Надо  будет  смотреть  ей  в  глаза,  зная,  что  она  все
прочитала. Но как? Как разговаривать с нею, и чтобы голос не  пресекался  от
возмущения? Как себя вести, чтобы избежать скандала, от которого  всем  было
бы плохо, маму подведешь, у отца еще больше испортятся отношения с  родными:
он ведь и раньше был единственный  Плаумен,  который  шагает  не  в  ногу  с
остальными. Ой... мамочка, надо же такому случиться, когда еще гостить здесь
целую неделю. Целую неделю сидеть и смотреть на нее.
     Тетя Клара поднимает лицо от плиты и оглядывается на него через  плечо.
Джошу неловко от ее очков - блестящих  стеклянных  кругов,  похожих  на  два
огромных глаза, которые сразу все видят и раз навсегда запоминают.
     - Твое место у окна, Джошуа.
     Слои  синего  дыма  колышутся  в  солнечных  лучах  -  непотревоженные,
цельные, словно тетя Клара все это время  стояла  неподвижно  и  размышляла.
Размышляла о чем? Слои дыма - как в ведьминой кухне - колышутся едва-едва, и
в них плавают светлые пылинки. Не вступай: пожалеешь.
     - Тебе к лицу этот костюм.
     Джош не ожидал такого замечания, но не удивился, он ведь  так  и  знал,
что от ее мимолетного взгляда ничего не укроется.
     - Прямо красавец.
     Джош, морщась от досады, вступает в  дым,  почти  готовый  ощутить  его
сопротивление. Старая скамья под окном вся  шатучая,  продолговатая  подушка
соскальзывает с сиденья, сверху выступает подоконник и  приходится  как  раз
под лопатки, где неудобнее всего.
     - На тебе хорошо сидят вещи,  Джошуа.  Это  преимущество  худых  людей.
Надеюсь, ты любишь хрустящие хлопья? Они вот тут.
     Джош тяжело  дышит.  Старается  взять  себя  в  руки.  Отодвигается  от
впивающегося в спину подоконника.
     - Я не знаю, что такое хрустящие хлопья.
     - Полей их сметаной и прибавь сверху ложечку меду. У нас здесь сахар не
употребляется.
     - У нас дома тоже, - с вызовом. - Я люблю все горькое.
     - Да? Из-за этого ты, возможно, такой худой. Положи меду. Тебе полезно.
     Он дышит все тяжелее, он старается смолчать, но его бесит, что  она  на
него не посмотрела, что она стоит к нему спиной и что сковородка на огне так
громко скворчит - совсем неподходящий звук, когда от одного  слова,  того  и
гляди, случится взрыв, которого непременно надо избежать.
     - Прочитай молитву, Джошуа. Мы в этом доме уже полстолетия не  садились
к столу, не призвав на пищу божьего благословения.
     - Вы взяли мои стихи! Это шпионство!
     И  застыл  в  болезненном  ужасе,  испуганный   тем,   что   произошло,
одновременно готовый и забрать свои слова обратно,  и  пойти  дальше,  чтобы
довести дело до шумного, скандального конца. Сейчас она обернется, накинется
на него, закричит, как он. Но она не закричала.
     - У меня не было намерений за тобой  шпионить,  Джошуа.  Это  нехорошее
слово. Молитву не обязательно читать вслух,  можешь  сказать  про  себя,  но
помолись непременно.
     - Что вы сделали с моими стихами? - все еще с надрывом.
     - Прочла. Больше ничего.  А  теперь  произнеси  молитву  и  ешь  скорее
хлопья. Яичница уже готова.
     Джош борется с собой. Его так и подмывает трахнуть кулаками  по  столу,
чтобы заплясали тарелки и ложки. Но он сдерживается.
     Благослови, о Господи, пищу сию, дабы она не застряла  у  меня  поперек
горла. Аминь.
     Как он ненавидит себя за то, что ему хочется есть, как  презирает  себя
за то, что набросился на еду, точно нашаливший ребенок,  получивший  нагоняй
по заслугам. Купился за тарелку каких-то хлопьев! "Режим - залог  здоровья".
На коробке - портрет футболиста, который на самом-то деле в рот бы  не  взял
этих хлопьев, даже под угрозой голодной смерти. Но каких-то два бутерброда и
две бутылки  лимонада  за  сутки  со  вчерашнего  завтрака!  Плоть  и  кровь
человеческие не всесильны. Загребаешь ложкой чертовы хлопья, и  они  хрустят
во рту, как гравий под ногами.
     Вчерашний завтрак! Сколько тысяч лет прошло с тех пор?  За  столом  все
молчали  -  кроме  Каролины,  конечно.  Каролина  знай  себе  чирикала,  как
воробышек. Шестилетнего человека разве заставишь  подождать  немножко  и  не
лезть со своей болтовней?
     Не удивительно, что папа нервничал: он ведь знал, что  угрожает  Джошу.
Сам на своей шкуре не раз испытывал. Но хранил фамильную честь и не сказал о
тете Кларе  худого  слова.  Мама-то  не  обязана  была  заботиться  о  чести
Плауменов, она же была им чужая, пока не вышла за  папу.  А  папа  сидел  за
столом весь, наверно, в испарине и думал: может быть, все-таки тетя Клара не
станет тиранить моего сына?
     Оттого, наверно, и все дети в семье  Плауменов  так  подначивали  Джоша
непременно побывать у тети  Клары.  Это  они  нарочно  сговорились.  Боялись
признаться, что поездка сюда подобна самоубийству. Хотели, чтобы Джошу  тоже
досталось, не им одним.
     Настоящая ведьма над котлом, сало шипит, лиловый подол метет  подпечье,
весь в золе и в муке и в кошачьей шерсти. Словно ты  заснул  и  проснулся  в
темном средневековье. И эта старая ведьма прочитала  твои  стихи.  Прочитала
все то, о чем даже мама еще не знает.
     Она  подходит,  ставит  на  стол  горячие  тарелки,  садится  напротив,
бормочет что-то себе под нос над своей тарелкой, а там  лежит  один  кусочек
бекона, залитый одним-единственным яйцом, точно в насмешку,  в  сравнении  с
этим его порция выглядит огромной. Неужели у нее  хватает  наглости  просить
божьего благословения? Она поднимает глаза  на  Джоша,  но  Джош  решительно
отводит взгляд в сторону и изо всех сил старается сначала прожевать, а потом
проглотить, старается принять равнодушный вид,  словно  ему  совершенно  все
равно, есть или не есть. А сам чуть не давится от жадности,  и  в  животе  у
него - бездонная пустота. Готово. Стараясь не  показать  виду,  он  украдкой
оглядывает стол, не осталось ли чего на добавку. Но на столе ничего нет - ни
гренков, ни хлеба, ни джема, один только высокий  стакан  с  молоком,  но  о
молоке он даже мысли не допускает.
     Завтрак  в  музее,  прислушайтесь,  как  трещит  за  ушами  у  главного
музейного экспоната, А в остальном - могильная тишина, только часы тикают. И
снаружи не доносится ни звука, не слышно ни уличного  движения,  ни  людских
голосов. Хорошо бы увидеть, что там в окне у нас за спиной. Он так  вывернул
шею, что даже хрустнуло. А там -  ничего,  одна  корова  с  полным  выменем,
стонет, зовет, чтобы пришли с подойником.
     - Ты не выпил молоко.
     От неожиданности он посмотрел ей прямо в глаза, хотя и  не  хотел,  все
утро избегал ее взгляда. Сидит напротив и вытирает салфеткой уголки губ.
     - Я молоко не люблю.
     Хотел, чтобы было сказано как отрезано, а  вышло  жалобно,  потому  что
лицом к лицу при солнечном свете она  оказалась  совсем  не  такой,  как  он
думал. Старенькая, бледная, дома он привык видеть  за  столом  другие  лица;
вовсе не строгая, не сердитая, не каменная - обыкновенная славная  старушка;
а это неверно, это совершенно не подходит.
     - Сейчас тебе самое время научиться любить молоко. Мне  будет  приятно,
если ты выпьешь этот стакан.
     - А вы подумали, будет ли мне приятно, когда забрали мою тетрадь?
     - Джошуа... Не будем об этом.
     - Нет, будем!
     - Нет, не будем. Я не могу позволить, чтобы пререканиями было испорчено
воскресное утро. Скажу тебе только одно: я не шпионила.  Это  несправедливо"
Мне было больно слышать от тебя такое слово. Если бы я хотела прочесть  твои
стихи исподтишка, разве я не могла положить тетрадь на место, пока ты  спал?
Поразмысли над этим. А теперь будь добр, убери со стола и составь  посуду  в
раковину. После этого тебе лучше вернуться к себе в комнату и  привести  там
все в порядок. Не забудь застелить постель.
     И удалилась, шурша по полу подолом, а он остался и в бессильной  ярости
шепотом слал ей вслед проклятья, покуда самому не стало стыдно.



     Джош стоит в коридоре у дверей своей комнаты,  на  душе  у  него  кошки
скребут. Он  ждет  тетю  Клару  и  слушает,  как  с  разных  сторон  несется
сбивчивое, нервное тиканье всевозможных  часов  -  они  тикают  наперегонки,
боясь промедлить, пропустить других вперед,  волнуясь,  не  забыла  ли  тетя
Клара их завести вчера вечером, или на прошлой неделе, или в  прошлом  году,
или  когда  там  полагается,  размахивая   маятниками,   крутя   колесиками,
растягивая пружинки, щелкая,  звякая,  брякая  своими  механизмами.  Столько
часов в доме, а не видно ни одних, только  слышно.  Шуршат  шторы,  отовсюду
плывет  запах  лаванды,  натертые,  скользкие   полы   стелются   под   ноги
неосторожному человеку, обои лоснятся  золотом,  в  темных  углах  затаились
старые картины, сквозь разноцветные стекла по бокам от входной двери  кровью
просачивается  солнечный  свет,  а  дальше,  за   порогом,   лежит   поселок
Райен-Крик, невиданный, неисследованный, словно джунгли, в  которых  обитают
дикари.
     Из своей спальни выходит тетя Клара, вся разодетая в пух и прах.
     - Ты готов?
     - Да, тетя Клара.
     Врать так уж врать.
     Она распахивает дверь на низкое крыльцо, от которого до  калитки  ведут
вверх через двор каменные ступени. Подымаешься по ним, как на сцену, всем на
посмешище. Из-за  каждого  куста,  из  каждого  расцветшего  подсолнуха,  из
цветочных венчиков выглядывает ребятня всех мыслимых возрастов.
     "Вон еще один Плаумен идет, весь разодетый по-воскресному. Ну  и  цаца!
Ну и конфетка!"
     И будут хихикать со всех сторон. Знает он  деревенских  ребятишек,  они
вредные.
     От  крыльца  до  калитки  на  Главную  улицу  он  насчитал   пятнадцать
камней-ступенек. Калитка из коричневых планок открывается под скрип  пружины
и снова захлопывается со злобным  щелчком.  Тетя  Клара  со  связкой  старых
божественных книг, в черной широкополой  шляпе,  затеняющей  все  лицо,  она
крепко держит его за локоть, может быть боится, как бы не сбежал? И на  ходу
разъясняет:
     - Вон там, рядом с галантерейным  магазином,  дом  О'Конноров.  Хорошие
мальчики, и Билл, и Рекс. Они очень хотели с тобой познакомиться.  Вчера,  в
одном поезде с тобой, это была их сестра. А дом, где ставни  на  окнах,  был
раньше твоего дяди Джефри.
     Джошу ни до чего этого дела нет, просто он не может ее не  слышать,  он
же  не  глухой.  Шагать  вот  так  по  Главной  улице,  изображая  на   лице
жизнерадостность, - все равно что улыбаться, когда у тебя под лопаткой  нож.
А улица-то широкая, прямо луг. Куда подевались все вчерашние деревья, сквозь
ветки которых лучились фонари? Может быть, их по домам разобрали,  чтобы  не
жарились на солнцепеке? Земля под  ногами  твердая,  выгоревшая  и  горячая.
Можно понять тех, кто по субботам уезжают отсюда  на  поезде  и  где-то  там
напиваются. Скорее удивительно, что потом все-таки приезжают обратно.
     Рядом с тетей Кларой, с  другого  бока,  оказывается,  шагает  какой-то
мальчонка лет восьми, рыжий и весь в веснушках, шагает вприпрыжку  и  широко
улыбается, у него в руках каким-то образом очутились уже и книги тети Клары.
Шагает и чирикает, будто птенчик, совсем как  Каролина,  и  подскакивает  на
ходу. Из гнезда, что ли, вывалился? Со всех сторон несутся  детские  голоса.
Детвора выскакивает прямо из-под земли. Внезапное массированное нападение.
     - Здравствуйте, мисс Плаумен!
     - Эй, эй! Нас подождите!
     - Гляди-ка, вот и Джошуа! Приехал, приехал! Какой высокий, а?
     - Мисс Плаумен, а я сегодня  выучил  текст.  Могу  сказать  хоть  сзаду
наперед.
     - Мисс Плаумен, мисс Плаумен, посмотрите, какая у меня новая шляпа! Вам
нравится?
     Ребята наседают со всех сторон, каждый хочет поздороваться за руку, все
тянутся одновременно. Неподалеку какой-то мужчина перегнулся через  забор  и
кричит:
     - Я слышал, он  приехал!  Отличный  парень,  мисс  Плаумен,  вон  какой
рослый.
     Рука тети Клары сжимает его плечо, и на  душе  у  него  становится  так
мерзко, что просто дальше некуда. Он не понимает ни ее, ни  себя,  ее  лицо,
еще недавно такое бледное,  -  неизвестно  почему  заливает  румянец.  Слава
богу,, двинулись-с грехом пополам  дальше,  двинулись  всей  толпой,  малыши
лезут под ноги, а другие - больше Джоша, и  совсем  все  не  такие,  как  он
ожидал.
     Это у них что же, такой порядок заведен на воскресное утро - тетя Клара
в кольце ребят, и они чуть не с ног  ее  валят  от  избытка  чувств?  Малыши
пристают с вопросами, мальчишки и девочки постарше шагают чуть  поодаль,  но
тоже улыбаются оживленно, тепло, доброжелательно; не ухмыляются,  не  кривят
губы - ничуть. Среди них одна толстуха смотрит на  него  в  упор  припухшими
глазами, совершенно не  стесняясь,  будто  так  и  надо,  будто  глазеть  на
человека - это вовсе не грубость, а самая естественная вещь на  свете.  Джош
украдкой поглядывает по сторонам, он ищет вчерашнюю девочку, которая  с  ним
вместе ехала, Бетси они ее называли, и она тоже оказалась здесь. Джошу  даже
стало щекотно - может быть, она тоже успела к нему прикоснуться?  Но  теперь
не узнаешь, поздно. Он движется по улице все время в тесном кольце ребят, он
плохо соображает, он как во сне, у него голова кругом идет от беспрестанного
шума, толкотни, разговоров, он только старается не глазеть на Бетси, как  та
пучеглазая девчонка глазеет на него, и вот всем скопом они входят в церковь,
здесь голоса сразу зазвучали тише, все  заговорили  хриплым  шепотом,  можно
подумать, будто разговаривать в церкви неприлично.
     - Садись с нами!
     Его дружески толкает в бок коренастый паренек со стрижкой "под бокс"  -
никогда бы не подумал, что такой ходит в воскресную школу,  к  тете.  Кларе.
Ему лет шестнадцать,  наверно.  Может  быть,  его  зовут  Билл?  По  фамилии
О'Коннор? Джош совсем запутался, он никого не различает, кроме той девочки с
поезда.
     - Билл, - говорит она тем временем. - Я забыла дома деньги. Одолжи  мне
три пенса.
     Билл смотрит на нее насупившись.
     - Где я тебе возьму три пенса? У меня только для себя есть.
     Бетси так прямо с протянутой рукой отворачивается от него.
     - У кого есть лишние три пенса? Билл опять жмотничает. Как всегда.
     Джош торопливо сует руку в карман.
     - У меня есть. Постой минутку, дай достану.
     Но она не услышала или притворилась, будто не слышит, и куда-то делась,
пропала из глаз, а Большой Билл, расталкивая стайку  малышни,