Перевод с японского Дмитрия Коваленина

     0x01 graphic


     СТРАНА ЧУДЕС БЕЗ ТОРМОЗОВ
     Лифт. Тишина. Манера толстеть

     Почему до сих пор светит солнце?
     Почему не смолкают птицы?
     Или они не знают,
     Что конец света уже начался?
     "Конец света"

     * Песня "The End of the World" американской группы "The Carpenters".
     Здесь и далее - примечания переводчика.

     Кабина лифта мучительно медленно двигалась вверх. Точнее, мне казалось,
что вверх: убедиться в этом никакой возможности не было. На такой черепашьей
скорости  всякое  движение  пропадает.  Может  быть, лифт  опускался. Может,
вообще стоял. И только мне сейчас  было удобнее думать,  что он поднимается.
Жалкая  гипотеза.  Никаких  доказательств.  Возможно,  я уже  проехал этажей
двенадцать  вверх и  еще три вниз.  А может, успел  обернуться вокруг Земли.
Неизвестно.
     Что  говорить,  с этим  лифтом  и  сравниться  не  мог  подъемник  моей
многоэтажки, которому в прогрессивности  уступал разве что колодезный ворот.
Просто не верилось, что два настолько разных агрегата созданы для выполнения
одной  функции и  одинаково  называются. Слишком  космическая пропасть между
мирами, где они появились на свет.
     Прежде  всего, этот  лифт ошеломлял своими размерами. При желании здесь
можно даже устроить офис небольшой фирмы. Расставить столы, шкафы, стеллажи,
в углу оборудовать кухню - и все равно еще место останется. В этой громадине
без особых проблем уместились бы три взрослых  верблюда  и  средних размеров
пальма.
     Не  меньше  впечатляла  и  абсолютная   чистота.   Стерильная,  как   в
свежевыстроганном гробу. На сверкающей стали стен - ни пылинки, ни пятнышка.
На полу - дорогой зеленый ковер с ворсом по щиколотку.
     Но особенно поражало отсутствие  всякого  звука. Не успел я  войти, как
двери плавно и с пугающим беззвучием (и никак не иначе) закрылись  у меня за
спиной, и кабину затопила вязкая тишина. Поехал  лифт или остался на месте -
сам черт бы не разобрал. Глубокие реки неслышно текут.
     Но и  это еще не все.  Меня окружали абсолютно голые  стены. Ни  панели
управления,  ни  огоньков  с  номерами  этажей,  ни  аварийной  кнопки  .  Я
почувствовал себя самым беспомощным существом на земле. Да  что кнопка -  не
было ни табло с  номерами этажей, ни предупреждения о максимально допустимой
нагрузке, ни  таблички  фирмы-изготовителя. Не  говоря уже  о пожарном люке.
Самый натуральный гроб. Готов поспорить, проверки на  безопасность этот лифт
не проходил.  И никогда не прошел  бы. В конце концов, должны же и у  лифтов
быть какие-то общие критерии...
     Стоя столбом  между четырьмя гладкими  стальными стенками (абсолютно не
за что ухватиться), я вспомнил кино о  трюках Гарри  Гудини, которое смотрел
еще в детстве. Его связали  по рукам и ногам, обмотали  цепями и засунули  в
сундук,  сундук  обмотали другими цепями - и бросили в Ниагарский водопад. А
может,  и в пучину  Ледовитого океана... Я вздохнул  поглубже и хладнокровно
попытался  сравнить свое  положение с ситуацией Гудини. Мое преимущество - в
том,  что  руки-ноги  у  меня  свободны.  Козырь   Гудини  -  он  знал,  как
действовать.
     Шутка ли - я даже не знаю, движется  лифт или нет! Я негромко покашлял.
Прозвучало странно. Меньше всего похоже на человеческий  кашель. Точно комок
глины  шмякнулся о  бетонную стену. Просто не верится, что мое тело способно
издавать такие звуки.  На  всякий  случай я кашлянул еще  раз,  но результат
оказался тем же. И я решил больше не кашлять.
     Очень долго я простоял, не  двигаясь. Но сколько ни стоял, двери  лифта
не  открывались,  хоть  тресни.  Мы  с лифтом застыли  в пространстве  столь
безжизненно, что послужили  бы идеальными моделями для натюрморта "Мужчина и
лифт".
     Я всерьез забеспокоился.
     Может, он  сломался? Или  его  диспетчер -  представим, что  существует
такая  должность -  забыл, что внутри есть я? Иногда ведь  со  мной бывает :
кто-нибудь  напрочь забывает о моем существовании. Так или  иначе, результат
налицо: я наглухо заперт в огромном сейфе  из нержавеющей стали. Я вслушался
в тишину, но не уловил  ни  звука. Прижал ухо  к стенке  - никакого эффекта,
лишь на зеркальной  панели остался белый отпечаток. Очень похоже,  что  этот
железный  ящик  сконструировали  так,  чтобы  он  поглощал  любые звуки. Для
проверки я попытался насвистеть  припев  "Дэнни  Бой", но  у  меня получился
скорее хрип собаки с затяжной пневмонией.

     * "Danny Boy" - лирическая песня американского поэта  Фредерика Уэзерли
(1848 - 1929) о герое, погибшем в войне за свободу Ирландии, написана в 1913
г.

     Делать  нечего  -  я  прислонился  к   стенке  и  стал  убивать  время,
пересчитывая  мелочь  в карманах. Хотя для  человека  моей  профессии это не
столько  убивание времени, сколько  шлифовка практических  навыков. Примерно
как  для боксера - регулярное поколачивание груши. Строго говоря,  это вовсе
не убивание времени. Ведь только повторяя одно  действие много раз, мы можем
восстановить свое внутреннее равновесие.
     Как бы то ни было, я всегда стараюсь носить в карманах побольше мелочи.
В  правый карман кладу монетки в сто и пятьсот иен, в левый - по пятьдесят и
по десять.  Одноиеновые и пятииеновые прячу в задний  карман  и в расчет  не
беру. Просто засовываю руки в карманы и считаю: правой рукой - монетки в сто
и пятьсот иен, левой - по пятьдесят и по десять.
     Тому, кто не занимался подобным подсчетом, наверное, трудно представить
это занятие,  для  новичка нелегкое. Правое  полушарие  мозга  считает свое,
левое -  свое, а результаты складываешь, как  две половинки  арбуза. Пока не
привыкнешь, выходит не очень удачно.
     Хотя, если  быть точным, я не знаю,  работает ли мозг отдельно левым  и
правым   полушариями.   Возможно,  нейрохирург   употребил  бы  здесь  более
вразумительные формулировки. Но я ничего  не смыслю в нейрохирургии,  и  мне
действительно  кажется, что  для  таких  параллельных подсчетов я задействую
каждое полушарие в  отдельности. Во  всяком случае, от подобной  процедуры я
устаю гораздо  сильней, чем обычно. А все потому, что  я для удобства привык
считать, будто правое полушарие у меня занимается правым карманом, а левое -
левым.
     То  есть, я действительно воспринимаю вещи, события и людей вокруг так,
как мне  удобнее.  Это  вовсе  не значит,  что  для  окружающих  удобен  мой
собственный характер (хотя, признаться, не без этого). Просто окружающий мир
слишком  часто подтверждает странное  правило: чем давать вещам  объективную
оценку,  лучше воспринимать их как тебе удобно - и приблизишься  к истинному
пониманию этих вещей.
     Вот,  скажем, был  бы я убежден,  что Земля  -  не  шар, а  нечто вроде
гигантского кофейного столика.  Разве в повседневной жизни  я  бы  испытывал
из-за этого какие-то неудобства?  Конечно, такой пример  - крайность; нельзя
так просто  подстроить  под себя  все что хочешь. Но  факт остается  фактом:
удобное заблуждение в  том,  что Земля - кофейный столик,  кладет на лопатки
объективную истину того, что Земля круглая, вместе со всеми ее неудобствами:
гравитацией,  часовыми   поясами,   экватором  и  прочими   бесполезными   в
практической жизни вещами.  Ну  в  самом  деле  - сколько раз на своем  веку
обычный человек жизненно зависит от того, что он знает слово "экватор"?
     Вот  поэтому я и стараюсь, по мере сил,  глядеть на мир с  точки зрения
простого удобства. Моя философия -  в том,  что  на белом  свете  существует
огромное  -  а  точнее,  бесконечное  -  число  возможностей.  И выбор  этих
возможностей в значительной степени предоставлен людям, населяющим этот мир.
Иначе говоря,  мир  -  это  кофейный  столик,  изготовленный  из  хорошенько
сконденсированных возможностей.
     Так вот, пересчитывать мелочь в обоих  карманах сразу  - занятие весьма
непростое. Я  сам  потратил кучу  времени,  пока  не  наловчился. Зато когда
набьешь руку, этот  навык уже так просто не исчезает. Очень похоже на умение
плавать  или ездить  на велосипеде.  Хотя,  конечно,  и  там  без тренировки
нельзя.  Иначе   вообще   невозможно  развивать   какие-то   способности   и
совершенствовать их. Вот почему я всегда стараюсь носить в карманах побольше
мелочи и пересчитываю ее, как только выдается свободная минутка.
     Итак, сейчас у меня в карманах - три монеты в пятьсот иен, восемнадцать
монет в сто иен, семь  монеток по пятьдесят и шестнадцать по десять. Итого -
три  тысячи  восемьсот десять иен. При подсчете  не запнулся  ни разу. Такие
смешные  суммы пересчитывать проще, чем пальцы на руках. Довольный итогом, я
прислонился к стенке и уставился на двери лифта. Как и прежде - закрытые.
     Почему они так долго не открываются, я не знал. Но, поразмыслив, пришел
к выводу, что версия о неисправности лифта, как и версия о забывшем про меня
диспетчере  отпадают.  Слишком уж  все это нереально.  Конечно,  я  не  хочу
сказать,  что в  реальности  лифты никогда не  ломаются, а диспетчеры всегда
предельно  внимательны.  Напротив, я  прекрасно знаю:  так бывает  сплошь  и
рядом. Я  всего  лишь хочу сказать, что в нестандартной реальности (а  ничем
иным  этот  идиотский  саркофаг не назовешь)  как  раз то, что не  имеет  ни
малейших  особенностей, для  удобства иногда стоит  воспринимать  как  некий
уникальный парадокс. В самом деле: обычные люди, которые не содержат лифты в
исправности, сажают в кабины  пассажиров  и забывают о них, - разве стали бы
такие люди сооружать настолько странный лифт?
     Разумеется, нет.
     Так не бывает.
     Слишком уж  напряженно, придирчиво и обстоятельно они вели себя со мной
до сих пор. Будто измеряя  линейкой длину  каждого  моего  шага, изучали  до
мельчайших деталей  все, что связано с моим появлением. Не  успел  я войти в
здание, как охранники остановили  меня, спросили о цели визита, отыскали мое
имя в списке посетителей, заглянули в мои водительские права,  перепроверили
мою личность в базе данных Центрального Компьютера, с  ног до головы ощупали
меня металлоискателями -  и лишь потом запихнули в этот проклятый лифт.  Так
жестоко  не  проверяют даже  на  экскурсии  в  монетный  двор.  Тем  труднее
представить, что теперь вся их подозрительность вдруг улетучилась.
     Вероятнее  всего,  они делают  это сознательно.  Чтобы  я не чувствовал
движения лифта. Специально пускают его  с такой черепашьей скоростью, чтоб я
даже не знал, куда еду - вверх или вниз. Небось, еще и телекамера где-нибудь
встроена.  В  будке  охранников  на проходной мерцали  экраны  -  с  десяток
мониторов,  не  меньше;  ничего  удивительного,  если один  показывает,  что
происходит в лифте.
     От  нечего делать я решил было поискать глазок  телекамеры, но  вовремя
спохватился. Ну, допустим,  отыщу я его - и что  дальше?  Только выдам  себя
наблюдателям: вот,  догадался, что вы за мною подсматриваете. А они в ответ,
чего доброго, пустят лифт еще медленнее. Нет уж, увольте. Я и так не успеваю
ко времени, которое сам назначил.
     И я  решил просто ждать, не  делая ничего особенного. В конце концов, я
пришел сюда, чтобы  выполнить заказ  и  уйти. Мне  нечего бояться  и незачем
напрягаться.
     Я  прислонился  к  стене,  сунул руки в  карманы и еще  раз  пересчитал
мелочь.  Три  тысячи  семьсот  пятьдесят  иен.  Сосчиталось  без  сучка  без
задоринки. Раз - и готово...
     Три тысячи семьсот пятьдесят?!
     Подсчет неверен.
     Я где-то ошибся.
     У  меня вспотели ладони. За последние три года, пересчитывая  мелочь  в
карманах, я не ошибся ни  разу.  Это не просто ошибка. Как ни  верти, дурное
предзнаменование. И  пока  оно  не разродилось  явным  несчастьем,  я должен
отвоевать утраченные позиции.
     Я  закрыл глаза  и  тщательно,  словно промывая линзы очков,  опустошил
сначала правое, а потом левое полушария мозга. Затем  вынул руки из карманов
и помахал ими в  воздухе,  чтобы  просохли  ладони.  В  общем,  подготовился
кропотливо и тщательно - как Генри  Фонда в "Уорлоке" перед тем,  как начать
перестрелку. Не знаю, при чем здесь этот фильм, но "Уорлок" я просто обожаю.

     * Классический вестерн (1959) американского режиссера Эдварда  Дмитрика
с популярным голливудским актером Генри Фондой (1895 - 1982) в главной роли.

     Убедившись,  что руки высохли полностью,  я снова сунул их  в карманы и
начал считать в третий раз.  Если  сумма третьего подсчета совпадет с суммой
первого  или второго  -  тогда ничего  страшного.  Каждый  может  ошибиться.
Во-первых,  я  нервничал,  оказавшись в  необычной  ситуации, а во-вторых  -
придется  признать - слишком  уверовал  в собственную непогрешимость.  это и
привело к банальной ошибке.  В  общем, нужно установить  точную сумму - и  я
спасен.
     Однако спастись  таким  образом  я  не  успел, потому  что двери  лифта
открылись.  Без  предварительного сигнала и  без  малейшего  шороха  створки
дверей плавно разъехались в стороны.
     Задумавшись над тем,  что творится у меня в  карманах,  я даже не сразу
понял,  что двери  открыты. Точнее сказать,  я  увидел: двери открыты,  - но
какое-то время не соображал, что это означает. А это означало: А) что передо
мною  вдруг  опустело пространство,  и В) что  лифт,  в  котором я нахожусь,
наконец-то прибыл по назначению.
     Я бросил перебирать  монетки в карманах и обвел глазами  распахнувшийся
коридор. В  коридоре стояла девушка.  Пухленькая девушка в розовом костюме и
розовых  туфлях.  Костюм  из  добротной  блестящей  ткани  весьма  органично
сочетался с ее гладким  лицом. Она окинула меня долгим, оценивающим взглядом
и склонила голову  набок. Будто хотела  сказать:  "Ну что, так и будете  там
стоять?" Я понял, что досчитать мелочь мне, видно, уже не светит, вынул руки
из карманов и шагнул в коридор. Двери тут  же  сомкнулись у меня за  спиной.
Словно только и ждали, когда я выйду.
     я огляделся, но не заметил вокруг ничего, что могло бы  объяснить, куда
я попал. Одно понятно: я нахожусь в коридоре огромного здания. Умозаключение
на уровне первоклассника.
     Странный,  на  удивление  безликий  интерьер. Как  и в  лифте:  все  из
добротного материала, но взгляду абсолютно  не за что  зацепиться. До блеска
отполированный  мраморный  пол,  белые стены  с  кремово-желтыми  пятнами  -
точь-в-точь как оладьи на завтрак. По обеим сторонам - массивные  деревянные
двери,  на  каждой  металлическая  табличка  с   номером.  При  этом  номера
чередуются в каком-то бредовом беспорядке. За номером "936" следует  "1213",
потом "26". Как ни крути, такой  нумерации  не встретишь нигде. Что-то здесь
явно не так.
     Молодая женщина почти  не  раскрывала рта. Очевидно, она все же сказала
мне что-то вроде "сюда,  пожалуйста", -  по  крайней мере, ее губы двигались
именно  так, - но голоса я  не  услышал. В свое время я два месяца ходил  на
курсы  чтения  по губам, и поэтому смог худо-бедно  понять, что  она имеет в
виду. Но тут же подумал, что с моими ушами творится какая-то ерунда. Мертвая
тишина  в лифте, беззвучные кашель и свист... Черт  возьми, неужели  у  меня
слух испортился?
     Для проверки я еще  раз кашлянул. Кашель снова прозвучал как-то странно
- но все ж не так безнадежно, как в лифте. Я с облегчением вздохнул: доверие
к собственным ушам частично восстановилось. Все в порядке, я не оглох. Это у
нее проблема со связками.
     Я  шел за  девушкой. Ее острые каблучки  бодро цокали  по мрамору,  как
молотки  забойщиков  в карьере пополудни, и  звонкое  эхо  разносило их стук
вдоль пустынного коридора. Ее плотные икры, затянутые в  чулки, отражались в
зеркальном полу.
     Просто пухленькой назвать ее нельзя. Молодая, симпатичная -  и все-таки
слишком полная. Всегда немного странно, если девушка молодая и симпатичная -
и вдруг такая толстая. Шагая  за  ней, я разглядывал ее фигуру  с  тыла. Она
была так пышно окутана своей плотью, будто  на обычного  человека среди ночи
вдруг выпал снег и намел приличные сугробы.
     Я всегда теряюсь в обществе молодых симпатичных толстушек. Почему - сам
не знаю. Может, сразу начинаю  думать, как и что  она ест. При виде  толстой
женщины  я   сразу  представляю,  как   она  с  хрустом  дожевывает  листики
кресс-салата  в  остатках   гарнира  и   подбирает  кусочком  хлеба  остатки
сметанного соуса на тарелке - так, словно ее сто лет не кормили. Эта картина
-  образ  ее жующей  - разъедает мозг, точно  кислота золотую монету, и  все
прочие органы моего тела уже не реагируют на эту женщину как положено.
     Если это просто толстая женщина - никаких  проблем. На просто толстушек
я реагирую, как на тучки в небе. От того, что они появляются на горизонте, в
моей  жизни ничего не меняется. Однако с молодой симпатичной  толстушкой все
обстоит совершенно иначе. Здесь я уже вынужден кое в чем определиться. Иначе
говоря,  появляется  вероятность  того, что я с  ней  пересплю, и  вот тут в
голове начинается  путаница. А спать с  женщиной,  когда  у  тебя путаница в
голове, - проблема весьма непростая.
     То  есть я вовсе не  хочу сказать, что не  люблю  толстушек. Путаница в
голове и антипатия -  не одно и  то  же.  Мне  доводилось спать  с  молодыми
симпатичными толстушками, и опыт был, в общем, удачным. Направишь путаницу в
голове куда  следует - и все получается даже лучше  обычного. Хотя бывает  и
так,  что образ толстушки, который засел  в голове, уводит  совсем не  туда.
Все-таки  секс  - дело  тонкое  и  деликатное.  Это не в магазин  сгонять за
каким-нибудь термосом. У каждой толстушки своя манера толстеть, и с кем-то я
могу  направить свои  мысли в нужное  русло,  а с кем-то - так  и остаюсь  в
одиночестве, вконец запутавшись между внешним видом и внутренним чувством. В
этом смысле,  секс с полной  женщиной  я воспринимаю  как  вызов.  Все  люди
толстеют, как и умирают, по-разному. Безумное число вариантов.
     Размышляя  обо всем  этом, я шагал  по коридору за  молодой симпатичной
толстушкой.  На  ней  был  розовый, очень  стильного оттенка костюм,  из-под
воротничка выглядывал  белый платок. Длинные  сережки, свисая с пухлых ушей,
болтались  при каждом шаге и поблескивали, как автомобильные стоп-сигналы. Я
оглядел ее с  головы до  ног. Несмотря  на  полноту, двигалась девушка очень
легко.  Конечно же, под костюмом эти пышные формы очень выигрышно обтягивало
тугое белье, - и я просто  не мог не залюбоваться, как элегантно ее  плотная
попка раскачивается при ходьбе. И я почувствовал к этой девушке симпатию. Ее
манера толстеть не создавала никакой путаницы в моей голове.
     Не хочу, чтобы это звучало оправданием, но я редко испытываю симпатию к
окружающим женщинам .  Наверное, просто не влюбчив.  Но уж если  возникает к
кому-то симпатия, мне сразу хочется разобраться, настоящее ли это чувство. И
если настоящее - какое оно на практике.
     Поэтому  я  прибавил шагу, поравнялся  с ней и  извинился  за  то,  что
опоздал на целые восемь или девять минут.
     - Никак не ожидал, что у вас на входе проверяют так долго, -  сказал я.
- Да и лифт здесь ужасно  медленный. Поверьте, у ворот этого здания я был за
десять минут до назначенного.
     Девушка  коротко  кивнула,  словно говоря: "Понимаю". От  ее  шеи пахло
духами: будто  летним утром идешь мимо поля душистых дынь. Этот запах вызвал
странное  чувство: словно  чья-то память  связала меня  с каким-то неведомым
местом. Раздвоенность и какая-то  ностальгия .  Иногда у меня  бывает такое.
Чаще всего от запахов. Почему - объяснить не могу.
     - Какой длинный коридор, - сказал я, чтобы как-то разрядить обстановку.
Не  сбавляя шага, она посмотрела на  меня. На  вид, лет  двадцать - двадцать
один. Резкие, выразительные черты, широкие скулы, красивая кожа.
     Продолжая глядеть на меня, она раскрыла рот и сказала:
     - Пруст.
     Впрочем, возможно, она произнесла не "пруст", а что-то  другое, но губы
ее сложились так, словно говорили "пруст".  Я по-прежнему ничего не услышал.
Ни голоса, ни дыхания. Как если бы нас разделяло невидимое толстое стекло.
     Пруст?
     - Марсель Пруст? - переспросил я.
     Она  посмотрела  на меня,  как  на сумасшедшего. И повторила:  "Пруст".
Отчаявшись что-либо  понять, я  снова  пропустил  ее вперед и, шагая следом,
принялся лихорадочно подыскивать слова, похожие  на "пруст". Слово за словом
я  бормотал всякую  околесицу, вроде  "брус", "турус"  или  "пара уст" -  но
ничего совпавшего бы  с  движением ее  губ  не находил. Похоже, она  сказала
именно "пруст". Но что может  быть общего между длинным коридором и Марселем
Прустом - я не понимал, хоть убей.
     А  может,  она упомянула  Марселя Пруста  как метафору, сетуя  на длину
коридора?  Но если  так -  сравнение слишком уж смелое.  Да и реакция на мои
слова получалась не  очень приветливой.  Я  еще  могу  понять,  когда романы
Пруста сравнивают с длинными коридорами. Но наоборот? Извините.
     Коридор, длиннющий, как Марсель Пруст?
     Как  бы  то ни  было,  я  шагал  за  ней  по длинному коридору.  Просто
бесконечному.  Мы  сворачивали то вправо, то влево, поднимались и спускались
по лестницам - небольшим, ступенек в пять-шесть, - а  он все не кончался. Мы
проделали путь длиною в несколько уложенных набок  небоскребов. Возможно, мы
вообще  никуда  не  двигались,  а  кружили  по   замкнутой  прямой,  как  на
гравюрах-обманках Эшера.  Мы шли и шли, но вокруг ничего не менялось. Тот же
мраморный  пол,  те  же  стены  яичных оттенков, те  же деревянные  двери  с
железными  ручками и сумасшедшими  номерами.  И ни одного окна.  Каблучки ее
туфель  все  так  же мерно  цокали по полу, а  вслед  за  ними плямкали  мои
кроссовки. Я даже забеспокоился, не плавятся ли у меня  подошвы, - настолько
хлипким и размякшим  казался  звук моих шагов. Мне  еще ни  разу в  жизни не
доводилось  разгуливать  в  кроссовках по мрамору,  а потому я никак  не мог
определить, нормальный это звук или  нет. Поразмыслив, я решил, что, видимо,
нормальный  лишь  наполовину. Именно в  таком  соотношении  было  задумано и
организовано все вокруг.

     * Морис  Корнелис Эшер (1898 - 1971) - голландский художник-сюрреалист,
создатель галереи "парадоксальных реальностей".

     Когда толстушка вдруг остановилась, я был так занят мыслями о  звучании
своих кроссовок, что налетел на нее и чуть не сбил с ног. Ее спина оказалась
мягкой и уютной, будто созревшее дождевое  облако, а шея благоухала  спелыми
дынями.  От толчка  она потеряла равновесие, и мне пришлось поддержать ее за
плечи, чтобы не упала.
     - Простите, - сказал я. - Я задумался...
     Очаровательная толстушка  взглянула на меня,  чуть зардевшись. Я не был
уверен на все сто, но она вроде бы не сердилась.
     -  Tatoselu, -  произнесла  она  с  мягкой  улыбкой. И,  пожав плечами,
добавила: - Sela...
     Разумеется,  она сказала совсем  не это - но, как  и в прошлый раз, мне
послышалось, будто именно такие звуки сорвались с ее губ.
     - Татосэлу? - переспросил я, больше для самого себя. - Сэла?
     - Sela, - подтвердила она.
     Турецкий язык?  Но я сроду не  слышал ни слова по-турецки. Значит, даже
не  турецкий, а  какой-то  еще.  Вконец запутавшись,  я отказался от попыток
пообщаться. Что поделаешь.  Явная нехватка  опыта. Чтение по губам - слишком
мудреное искусство, чтобы за каких-то два месяца овладеть им как следует.
     Она  сунула руку в карман жакетика, выудила  оттуда овальную карточку с
электронным  кодом и прижала к замку двери с номером 728. В замке еле слышно
щелкнуло, дверь приоткрылась. Отличная техника, что говорить...
     Она встала у порога и, придерживая дверь, кивнула мне:
     - Zumsto, sela.
     Что я, разумеется, сразу и сделал.


     КОНЕЦ СВЕТА
     Золотые звери

     С  наступлением  осени  их  тела покрываются  длинной золотой  шерстью.
По-настоящему золотой, без  какой-либо примеси. Эта  шерсть рождается  сразу
золотой и уже не меняет окраски  - самого чистого из всех  оттенков золота в
Поднебесье.
     Когда я только появляюсь в Городе, в самом начале весны, звери бродят с
короткой    шерстью    самой   разной   масти.   Черные,    бурые,    белые,
рыжевато-коричневые. Одни  сплошного  тона, другие с подпалинами. Бесшумно и
бесцельно их пестрое стадо, словно ветром гонимое над землей, перекатывается
по огромной  долине с едва  народившейся зеленью .  Необычайно  задумчивые и
кроткие существа. С дыханием робким, как  предрассветный туман.  Без единого
звука они щиплют траву, а когда надоедает, ложатся на землю, подогнув  ноги,
и ненадолго погружаются в сон.
     Заканчивается  весна, проходит  лето, и когда  солнце скудеет, а первый
осенний  ветер  гонит по реке беспокойную рябь, звери  начинают  менять свой
облик.  Золотые волоски появляются  сперва отдельными пятнышками, как  среди
спящего сада  -  вдруг  ожившие  не ко  времени  деревья; еще пару  дней они
пробиваются сквозь  старую шерсть  - и  наконец укутывают  каждого  зверя  в
чистое  золото. Превращение занимает  не  больше недели.  Все  стадо  линяет
одновременно: через несколько дней каждый переливается искрами  с  головы до
копыт. И однажды утром, когда солнце обращает в золото все, что можно, осень
вступает в свои права.
     И только длинный  рог, одиноко торчащий  из каждого лба, остается белым
как снег. Своим хрупким  изгибом он  напоминает скорее  осколок  кости,  что
вспорол  кожу, вылез наружу и так застыл навсегда.  Если  не  считать белого
рога  и голубых глаз,  звери  теперь  золотые с головы до копыт.  Привыкая к
новой  шкуре, они мотают головами  вверх-вниз, словно пытаются кончиком рога
пронзить  небосвод. А  потом бредут всем  стадом  к реке,  погружают  ноги в
студеную воду и, вытянув шеи, лакомятся красными ягодами с осенних деревьев.

     Когда  на  Город  опускаются  синие сумерки, я  отправляюсь к  Западной
стене,  поднимаюсь  на Обзорную  Башню и наблюдаю,  как Страж Ворот, созывая
зверей,  трубит в свой охотничий рог. Один длинный сигнал, три коротких. Так
положено. Всякий  раз, услыхав его, я  закрываю глаза  - и в меня  вливается
низкий бархатный гул.  Не похожий ни на один  звук на  свете. Точно  бледная
рыба-призрак в океанской пучине, этот гул проплывает по  засыпающему Городу,
отдаваясь в булыжниках мостовой,  раскатываясь по стенам домов, пробегая  по
каменному парапету набережной вдоль Реки. И уже потом,  будто выпутавшись из
тенет  растворенного в воздухе Времени, растекается медленно и  спокойно  до
самых окраин.
     При  звуке  рога  каждый зверь,  повинуясь  вековому  инстинкту, тотчас
задирает голову. Более тысячи  голов вмиг оборачиваются туда, откуда  пришел
этот зов. Одни бросают  жевать ракитник, другие,  лежа на мостовой, начинают
постукивать копытом о камни; третьи пробуждаются от предзакатной дремоты; но
все дружно вытягивают шеи к небу.
     Все вокруг замирает. Только золотая шерсть чуть  колышется на ветру. Не
знаю,  о чем  они  думают в  эти секунды, что пытаются разглядеть в небесах.
Выгнув  шеи  -  в одну  сторону,  под  одним  углом, - все  звери  застывают
изваяниями и внемлют голосу рога. И лишь когда последний отзвук растворяется
в бледных сумерках, трогаются с места.
     Будто  сбросив  колдовское заклятье,  Город  наполняется  рокотом тысяч
копыт. Как  всегда, этот  рокот напоминает мне пену,  что поднимается со дна
моря, вскипая бесчисленными пузырьками. Живая, бурлящая пена затекает во все
переулки, переползает каменные ограды домов, затапливая  даже Часовую  Башню
до самого шпиля...
     Но это, конечно, лишь мое воображение.  Открываю глаза  - никакой пены.
Только рокот  копыт  над кварталами  Города, который  не  меняется  никогда.
Поворот  за  поворотом,  как вода  по  руслу  реки,  огромное стадо течет по
булыжнику извилистых улиц. Никто не обгоняет,  никто не выбивается в вожаки.
Глядя в землю, чуть  покачиваясь на бегу, движутся они  в полном молчании по
заданному маршруту.  Связанные друг с другом одной на всех памятью,  которая
спит в их глазах, но бодрствует в каждом движении .
     Звери появляются с севера, переходят Старый Мост и на южном берегу Реки
встречают своих собратьев, вошедших в Город с востока. Двигаясь дальше вдоль
Канала, они  минуют Фабричный  Квартал, сворачивают на запад,  спускаются  в
тоннель под Литейным Цехом и выныривают  на поверхность у подножия Западного
Холма. Дальше, чуть в стороне от холма их дожидаются старые звери и молодняк
- те, кто не может  уходить далеко от Ворот. Затем все стадо поворачивает на
север,  переходит  Западный Мост -  и  по длинной аллее наконец прибывает  к
Воротам.
     Когда голова  стада достигает цели, Страж отпирает Ворота.  Их створки,
укрепленные  поперечными железными  брусьями, даже на вид невероятно тяжелы.
Массивные,  пятиметровой  высоты,  они  увенчаны  частоколом  острых  шипов,
способных остановить любого лазутчика .  Легко, почти без усилия Страж тянет
ручищами праву  створку  на себя  - и выпускает зверей.  Всегда только одну:
левая половина Ворот  остается наглухо запертой. Как  только последний зверь
стада оказывается снаружи, Страж закрывает Ворота и задвигает тяжелый засов.
     Насколько я  знаю,  Западные Ворота - единственное место, через которое
можно попасть в Город или покинуть его. Глухая восьмиметровая Стена окружает
его  со  всех  сторон, и только  птицы могут прилетать и  улетать  когда  им
вздумается.
     Наутро Страж опять открывает Ворота, трубит в свой рог, впускает зверей
обратно. И снова запирает створки на засов.
     - На самом деле в  засове  никакой нужды нет,  - объясняет мне Страж. -
Все  равно  никому  открыть  Ворота  не под силу.  Даже если возьмется сразу
несколько человек. Но правила есть правила, и я их выполняю.
     Он надвигает  шерстяную шапку до  самых  бровей  и  замолкает. Из  всех
людей, каких я встречал, Страж Ворот - самый огромный.  Не  человек,  а гора
мускулов, на которых вот-вот расползутся по швам и  рубашка, и куртка. Время
от времени он вдруг закрывает глаза и погружается в исполинское молчание. То
ли сказывается его ипохондрия, то ли  на  время  отказывает какая-то функция
организма, я  разобрать не  могу.  Но  всякий раз,  когда он замолкает,  мне
приходится терпеливо ждать, когда сознание опять вернется к нему. Очнувшись,
он  медленно  открывает глаза, долго смотрит  на меня отрешенным взглядом и,
поглаживая пальцами колени, пытается сообразить, кто я и как здесь очутился.
     -  Зачем  это  нужно  -  вечером выпускать  зверей из  Города,  а утром
загонять обратно? - спрашиваю я, когда он приходит в себя.
     Еще с минуту он безучастно глядит на меня.
     -  Так  положено,  -  отвечает он наконец.  - Я просто  делаю,  что мне
положено. Так же, как солнце садится на западе, а встает на востоке.



     Почти все время, свободное  от службы у Ворот, Страж точит инструменты.
Стены в его Сторожке до самого  потолка увешаны топорами,  ножами, косами, и
когда больше  нечем заняться, он  любовно проходится по их лезвиям точильным
камнем. Свежезаточенные  лезвия всегда  источают  бледное  ледяное  сияние -
будто не солнечные лучи отражаются, но сам металл тускло светится изнутри.
     Я разглядываю  ряды инструментов на стенах, и Страж неотрывно следит за
мной, пряча довольную усмешку в уголках рта.
     -  Поберегись. Не туда  руку сунешь -  вмиг  без  пальца останешься.  -
Заскорузлым, как корешок дерева, пальцем он обводит свой арсенал. - Это тебе
не  игрушки,  которые любой дурак изготовит. Все эти лезвия я сам ковал, все
до  единого.  Я  ведь раньше был кузнецом. И все это - моих рук дело. Металл
ухоженный, баланс  что надо. Подобрать рукоятку к лезвию - это,  скажу тебе,
отдельное искусство.  Вот, возьми  что-нибудь, подержи.  Только за лезвие не
хватайся.
     Из разложенных на столе инструментов я выбираю самый маленький топорик,
сжимаю  покрепче  и  несколько  раз  легонько  взмахиваю  им  в  воздухе.  И
действительно: инструмент с легким свистом рассекает пространство, отзываясь
на усилие плеча - а может, лишь на мысль о таком усилии - мгновенно и чутко,
словно  вышколенная  борзая.  Что говорить,  у  Стража  есть  все  основания
гордиться собой.
     -  А к этому топорику я даже рукоятку  сам  выстрогал. Из десятилетнего
ясеня.  Не  знаю,  как другие,  а я  люблю рукоятки из десятилетнего  ясеня.
Моложе  нельзя,  старше  не годится. Десять лет -  идеальный возраст. Дерево
крепкое, чуть сырое, удар  держит отлично.  Здесь в Восточном  Лесу  хороший
ясень растет...
     - А для чего вам столько инструментов?
     - Много для чего, - отвечает Страж. - Зимой для  каждого дело найдется.
Да вот, придет зима - сам увидишь. Зимы здесь долгие...



     За Воротами  для зверей отведено  особое место.  Небольшое пастбище  за
оградой,  где они спят по ночам. Через Пастбище протекает ручей, из которого
звери  могут напиться, когда захотят.  А дальше,  за  Пастбищем,  раскинулся
Яблоневый  лес.  Бескрайнее  море  яблонь  тянется  докуда  хватает  глаз  и
растворяется в дымке у горизонта.
     Над   Западной  Стеной   высятся   три  Обзорные  Башни  со  смотровыми
площадками,  на  которые  можно   взобраться  по  самой  обычной  стремянке.
Простенькие крыши укрывают площадки  от дождя, и через  железные  прутья  на
окнах удобно наблюдать за зверями в любую погоду.
     -  Никто, кроме тебя,  не ходит на них смотреть, - говорит мне Страж. -
Впрочем,  ты  здесь  недавно,  что с тебя взять.  Поживешь,  оботрешься -  и
потеряешь  к  зверюгам всякий  интерес. Как все потеряли.  Ну, разве  что  в
первую половину весны...
     С  приходом  весны,  рассказывает  Страж, случается единственная в году
неделя,  когда  люди  поднимаются  на  Обзорные  Башни  смотреть, как  звери
дерутся.  Лишь  на  эти семь-восемь дней - когда  самцы  линяют,  а у  самок
вот-вот родится потомство - в кротких  существах вскипает дремучий инстинкт,
и самцы принимаются с невообразимой жестокостью калечить друг друга. И тогда
земля омывается кровью, из которой рождаются новый порядок и новая жизнь.



     Без единого звука они лежат, подогнув ноги, в пожухлой осенней траве, а
их длинная золотая шерсть пылает в лучах заката. Вытянув шеи и застыв, точно
вросшие  в  землю  скульптуры,  смотрят, как последние  лучи растворяются  в
яблоневой листве. И лишь когда солнце совсем заходит, и синяя мгла накрывает
зверей  с  головой,  каждый   из  них  расслабляет  шею,  опускает  к  земле
белоснежный рог и закрывает глаза.
     Так заканчивается еще один день в жизни Города.


     СТРАНА ЧУДЕС БЕЗ ТОРМОЗОВ
     Дождевик. Жаббервоги. Стирка

     Я очутился в  огромном пустом  помещении. Белые стены,  белый  потолок,
ковер цвета кофе с молоком.  Изящные цвета  в изысканном  сочетании. Что  ни
говори, а даже у белого цвета существуют свои оттенки -  от  благородного до
грязно-невнятного.  Матовые стекла не позволяли разглядеть  пейзаж за окном,
но тусклый  свет,  проникавший в  комнату,  убедил меня хотя  бы  в том, что
солнце  еще не погасло.  Стало быть, я нахожусь над землей, и проклятый лифт
все-таки  ехал  вверх,  а не вниз. Я  немного успокоился: чутье  меня еще не
подводит.
     Девушка жестом  предложила  мне сесть.  Я опустился на кожаный  диван и
положил ногу на  ногу. Не успел я устроиться, как  она  тут же  прошла через
комнату и скрылась за другой дверью - напротив той, через которую мы вошли.
     Почти никакой  мебели  я  в  комнате  не увидел.  Перед  диваном  стоял
небольшой  столик,  на столике - керамический набор: зажигалка,  пепельница,
сигаретница. Любопытства ради я заглянул в сигаретницу, но ни одной сигареты
не обнаружил. На  стенах - ни картин,  ни плакатов, ни календаря.  Абсолютно
ничего лишнего.
     Чуть в стороне  от окна громоздился  письменный стол. Желая  разглядеть
его получше, я  поднялся с  дивана и подошел к окну. Массивная,  из  цельной
доски  столешница на двух тумбах с выдвижными ящиками. На столе -  лампа под
абажуром, три дешевые шариковые ручки, "вечный календарь" да горсть небрежно
рассыпанных канцелярских скрепок. Календарь раскрыт на сегодняшней дате.
     В дальнем углу комнаты  ютились три металлических шкафчика для одежды -
из тех,  какими заставлены  раздевалки в  любой  конторе. Нечего и говорить:
железные  шкафчики  в  этой комнате  просто  резали  глаз.  Слишком  грубо и
примитивно  для солидного  кабинета. Будь  это  мой кабинет,  я  бы поставил
что-нибудь поизящней, из дерева. Но  раз это не мой кабинет, и я здесь  лишь
затем,  чтобы  выполнить  заказ  и  уйти,  то  серые   у  них  шкафчики  или
бледно-персиковые музыкальные автоматы, меня уже не касается.
     В  левой  стене  я  разглядел глубокую нишу  -  нечто вроде  чулана  за
раздвижной  гофрированной дверью. Вот, собственно, и весь интерьер. Ни часов
на стене, ни  телефона, ни точилки  для карандашей, ни графина  с  водой. Ни
стеллажей, ни папок с документами. Как и для чего используется эта комната -
бог  его  разберет. Я вернулся к дивану, сел, опять  закинул ногу  на ногу и
зевнул.
     Минут через десять толстушка вернулась. Даже не взглянув в мою сторону,
открыла один железный  шкафчик, достала  нечто черное и  блестящее, взяла  в
охапку, пронесла через комнату и положила  на стол. То был плотно  свернутый
комплект  из  прорезиненного  плаща-дождевика  и пары сапог.  Плюс  огромные
очки-консервы  - наподобие  тех,  какие  носили  военные  летчики  в  Первую
мировую. Что все это значит, я совершенно не понимал.
     Девушка повернулась ко  мне и  что-то  сказала - слишком  быстро,  я не
успел проследить за ее губами.
     - Вы не могли бы говорить чуть помедленней? - попросил я. - В чтении по
губам я пока не слишком силен...
     Она повторила,  на этот  раз -  медленно, широко открывая  рот. Удалось
разобрать:  "Наденьте это сверху". Я  предпочел  бы обойтись  без  плаща, но
препираться  не хотелось, и я  молча повиновался. Скинул кроссовки,  влез  в
сапоги и надел дождевик  поверх футболки.  Сапоги оказались на пару размеров
больше,  а  тяжеленный  плащ  сковывал движения,  но я  решил не жаловаться.
Девушка  подошла,  застегнула  на  плаще  все  пуговицы  от горла  до  пят и
нахлобучила  мне на голову капюшон. Для этого пришлось встать на цыпочки, и,
слегка покачнувшись, она задела лбом кончик моего носа.
     - Замечательный запах! - сказал я. Имея в виду, конечно, ее духи.
     - Спасибо, - ответила она и, дернув за шнурок,  затянула на мне капюшон
до самых ноздрей. А оставшиеся  пол-лица замуровала  в "консервы". И я  стал
похож на мумию для погони за расхитителями гробниц в особо дождливую погоду.
     Отодвинув ширму  в стене, девушка  взяла меня  за руку, завела в чулан,
зажгла свет и задернула ширму у себя за спиной. Чулан  показался мне обычным
гардеробом  для  верхней одежды. Очень похоже  - только без  всякой  одежды.
Пустые вешалки  для пальто да таблетки от моли - и  больше  я  ничего там не
увидел. Я  напряг воображение. Может, это не гардероб,  а комната с потайным
ходом, замаскированная под гардероб? Все-таки одевать меня в дождевик, чтобы
просто запихать в гардероб, слишком бессмысленно.
     Девушка прошла в дальний угол, ухватилась за  торчащую из стены большую
золоченую  рукоятку и с лязгом подергала ее вправо-влево. Как я и ожидал,  в
стене  распахнулась  дверца размером с  крышку автомобильного  багажника. Из
черной непроглядной дыры  тянуло промозглой сыростью. Мягко говоря, не самое
приятное ощущение.  Ровный  гул, доносившийся снизу, походил на шум бурлящей
реки.
     -  Там, внизу, течет река, - сообщила девушка. Теперь ее странная  речь
звучала немного естественнее. Так,  словно говорит она нормально, просто гул
заглушает слова. Не оттого ли мне почудилось, будто понимать ее стало легче?
Просто чудеса какие-то. - Идите  вверх по реке.  Увидите большой водопад,  -
продолжала она.  - Двигайтесь без остановок прямо сквозь водопад. И попадете
в лабораторию моего деда. Дальше сами разберетесь.
     - Там меня ждет ваш дедушка? - уточнил я.
     - Да, - кивнула она и вручила мне карманный фонарик на шнурке.
     Лезть в сырую  холодную  мглу совсем не хотелось,  но  возмущаться было
поздно.  Собравшись с  духом,  я поднял  ногу и ступил  в распахнутую  дыру.
Нагнувшись,   просунул  туда  же  голову,  за  головой  протащил  все  тело.
Перебросил вторую ногу.  В  жестком, как листовое железо, плаще  я  рисковал
переломать себе кости, но в итоге умудрился-таки оказаться по другую сторону
стены.  И  оглянулся  на  толстушку  в светящемся  окошке гардероба.  Именно
теперь,   сквозь    "консервы",   из   темноты,   она   выглядела   особенно
привлекательно.
     - Будьте осторожны. Вдоль реки, слышите? От берега  не удаляйтесь, ни в
какие  коридоры не  сворачивайте.  Только  прямо!  -  сказала  она,  пытаясь
разглядеть меня в темноте.
     - Прямо - и до водопада? - уточнил я.
     - Прямо - и до водопада! - повторила она.
     Одними губами я произнес: "Сэла?".
     "Sela!" - рассмеялась она. И захлопнула дверцу.



     Дверца захлопнулась  -  и я  погрузился в жидкую  темноту. Без малейшей
искорки света.  Ничего  не  видать, хоть глаз  выколи. Я  не  различал  даже
собственных рук. Какое-то время я простоял,  не двигаясь, словно меня огрели
чем-то  тяжелым.  Бессилие   рыбы,  завернутой  в   целлофан  и  запертой  в
холодильнике. Когда внезапно, без подготовки погружаешься в абсолютную мглу,
тело  на  несколько  мгновений становится ватным, теряя всякую силу.  Я даже
слегка обиделся. Закрываешь дверь - закрывай, но хотя бы предупреди заранее.
     Нащупав кнопку,  я включил фонарик. Жизнерадостный желтый  луч  убежал,
растворяясь, во  тьму. Первым делом я оглядел пространство у себя по ногами,
потом  не спеша  осмотрелся. Я стоял  на тесной, метра три на три,  бетонной
платформе,  все  края  которой  обрывались  в пропасть. Ни  перил,  ни  даже
низенького  бордюра. Очень мило,  уже всерьез разозлился я. Что, нельзя было
предупредить хотя бы об этом?
     С одного края платформы по  отвесной стене сбегала алюминиевая лесенка.
Я перебросил шнурок  фонарика через плечо и  начал  осторожно спускаться  по
скользким ступенькам.  Чем ниже, тем громче  и  отчетливее шумела  подо мною
вода.  Ну и дела, думал я.  Где это слыхано,  чтобы  из офиса  в современном
небоскребе люди через гардероб проваливались под землю и ползали по отвесным
стенам над  пропастью с бурлящей  рекой?  И не  где-нибудь, а в самом сердце
Токио. Чем сильнее  я напрягал  мозги, тем  меньше понимал, что  происходит.
Сперва  идиотский  лифт без  особых примет. Потом  толстушка  без  голоса. А
теперь еще и лестница в бездну. Может, вернуться, отказаться от такой работы
да   пойти  спокойно   домой?  Слишком  уж   все  рискованно  -  и  чересчур
непривычно...  Но  я  продолжал  спускаться.  Во-первых,  у  меня  тоже есть
профессиональная  гордость. А во-вторых,  эта толстушка в  розовом,  похоже,
задела  меня  за  живое. Почему-то именно  перед ней отказываться  от работы
хотелось меньше всего.
     На  двадцатой ступеньке я  задержался, перевел  дух,  спустился  еще на
восемнадцать  ступенек -  и ноги  коснулись  земли.  Не отходя  от  лесенки,
посветил фонариком вокруг и внимательно огляделся. Я стоял на твердой скале,
а  в каких-то двух метрах передо мною текла река. Вода ревела и хлюпала, как
огромное полотнище на ветру. Течение,  похоже, было довольно быстрым, однако
ни глубины, ни  цвета  воды  я  не разобрал. Понял  единственное: река бежит
слева направо.
     Светя  себе  под  ноги,  я  двинулся вверх по  течению.  То и  дело мне
чудилось,   будто  вокруг  что-то   движется,  -  и  я  тут  же   высвечивал
подозрительное  место фонариком.  Никого, ничего. Только  река  да  отвесные
скалы вдоль берега. Видно, просто нервы шалят в темноте, решил я.
     Через пять-шесть минут ходьбы вдруг резко изменилось эхо: будто потолок
опустился, и шум  воды отдавался в  камень  прямо  над  головой.  Я посветил
вверх, но тьма  была  непроглядной: есть там  потолок  или нет, я  так  и не
разобрал. Чуть  погодя,  как и  предупреждала толстушка,  в  боковых  скалах
начали  один за  другим распахиваться  коридоры, а  точнее  -  расщелины, из
которых  выбегали ручейки  воды и, звонко журча, вливались в реку. На всякий
случай я заглянул  в один проход  и попытался осмотреть его изнутри, шаря по
стенам лучом фонарика.  Но  ничего  не увидел.  Только  понял, что внутри он
расширяется до  гигантской  пещеры.  Сворачивать в такие  милые коридоры  по
собственной воле мне бы никогда и в голову не пришло.
     Сжимая фонарик, я двигался вверх  по реке, как древняя рыба по ступеням
эволюции. Скала под ногами была  уже мокрой и скользкой, ступать приходилось
вдвойне осторожней. Свались я сейчас в реку или просто поскользнись и разбей
фонарик - моя песенка спета.
     Следя за  тем, что  творится  у  меня под  ногами, я  не сразу  заметил
впереди тусклый пляшущий огонек. Когда же я поднял взгляд, он был уже метрах
в  семи-восьми  от  меня.  Мгновенно  выключив фонарик, я  скользнул рукой в
прорезь дождевика,  дотянулся  до заднего кармана,  вытащил  складной  нож и
раскрыл  его.  Черная  мгла  и  рокот  воды  укутали  меня   надежнее  любой
маскировки.
     Едва я погасил свет, огонек  впереди застыл. Потом описал в темноте два
больших круга  - так, словно мне подавали сигнал:  "Все в порядке, опасности
нет". Но я не шевелился: пусть мне сначала покажут, с кем я имею дело. Тогда
огонек  снова запрыгал.  Он  приближался,  порхая во  мгле,  как  гигантский
светлячок с высокоразвитым интеллектом.  А я  стоял  наизготовку,  сжимая  в
одной руке нож, в другой - выключенный фонарик, и неотрывно смотрел на него.
     Между  нами  оставалось  метра  три, когда  огонек  остановился.  Затем
подскочил на полметра вверх и снова опустился. Светил он довольно слабо, и я
сначала  не  понял, что именно  мне показывают. Но он все дергался,  снова и
снова.   Приглядевшись,   я   различил   мужское   лицо   -   в   таких   же
очках-"консервах",  что  на мне,  и под  таким же  капюшоном. В руке мужчина
держал  жестяную керосиновую  лампу  - такие  продают  в  магазинах "Все для
кемпинга".  Светя  лампой себе  в лицо,  он надсадно что-то кричал,  но река
бурлила слишком  яростно,  а  лампа  светила слишком  тускло,  и  я  мог  ни
расслышать, ни прочесть по губам ничего вразумительного.
     -  Надо  бы... жабер...  водить, а тут...  из-за них! Так  что... вини,
но...  -  доносилось до  меня бессвязными  обрывками.  Как  бы  то  ни было,
опасности этот человек, похоже, не представлял. Я включил  фонарик,  осветил
свою голову сбоку и, потыкав пальцем в районе уха, показал, что все равно ни
черта не слышу.
     Мужчина закивал,  поставил  на  землю  керосинку  и принялся  шарить по
карманам  дождевика,  извиваясь  всем  телом.  И  тут  я  почувствовал,  что
оглушительный рев  вокруг резко стих -  так,  будто вода в реке  моментально
ушла. Мне показалось,  что я падаю в обморок: мое сознание меркнет, и оттого
исчезает звук. Уж не знаю, с  чего я так решил, но  на всякий  случай напряг
руки и ноги, чтобы не расшибиться о камни.
     Прошло несколько секунд, а я все не падал  и чувствовал себя совершенно
нормально. Лишь слабее различал шум реки, и только.
     - Я пришел тебя встретить, - произнес незнакомец. На этот  раз -  очень
ясно и отчетливо.
     Покачав  головой,  я  зажал под мышкой  фонарик,  сложил нож  и спрятал
обратно в карман. Похоже, денек сулит немало сюрпризов.
     - Что случилось со звуком? - спросил я его.
     - С чем?..  Ах, да. Ты,  наверно, чуть не  оглох...  Извини.  Но  я уже
убавил звук, все в порядке... Да-да,  конечно!.. - повторял он, беспрестанно
кивая собственным мыслям. Река теперь журчала не громче полевого ручья. - Ну
что, идем? - добавил он, повернулся ко мне спиной и привычным шагом двинулся
вверх по течению. Светя себе под ноги, я зашагал следом.
     - Убавили звук? Так он  был искусственный? - прокричал  я туда, где, по
моим расчетам, должна была находиться его спина.
     - Нет, - отозвался он. - Обычный природный звук.
     - Но как вы убавляете природные звуки? - опешил я.
     -  Если  говорить точно, я  не  убавляю, -  сказал  он.  - Я просто  их
отключаю.
     Сбитый с толку, я решил отложить разговор.  Все-таки я здесь  не затем,
чтобы приставать  с расспросами. Я  пришел выполнить заказ.  А что  там  мой
клиент вытворяет  со звуками  - убавляет,  отключает  или перемешивает,  как
водку с  лаймом,  - не имеет к работе ни малейшего отношения. И я  продолжал
идти в темноте, держа язы