----------------------------------------------------------------------------
     Перевод Д. Жукова.
     Джон Голсуорси. Собрание сочинений в шестнадцати томах. Т. 5.
     Библиотека "Огонек".
     М., "Правда", 1962
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
 

 
     Эдмунд Дани и Алоиз Гарц прогуливались по берегу реки в Боцене.
     - Хотите, я познакомлю вас с семейством, которое живет в вилле  Рубейн,
в том розовом доме? - спросил Дони.
     - Пожалуй, - улыбнувшись, ответил Гарц.
     - Тогда пойдемте сегодня.
     Они остановились возле старого дома, который имел  запущенный,  нежилой
вид и стоял на отшибе у самой дамбы; Гарц толчком распахнул дверь.
     - Заходите, - сказал он, - завтрак от вас  не  уйдет.  Сегодня  я  буду
писать реку.
     Он взбежал по  широким  ветхим  ступеням,  а  Дони,  подцепив  большими
пальцами проймы жилета и высоко задрав подбородок,  медленно  последовал  за
ним.
     В мансарде, занимавшей весь  чердак,  у  самого  окна,  Гарц  пристроил
холст. Это был молодой человек среднего роста,  широкоплечий,  подвижный.  У
него было худое лицо, выдающиеся скулы, мощный, резко очерченный подбородок,
зоркие серо-голубые глаза, очень подвижные  брови,  длинный,  тонкий  нос  с
горбинкой и шапка темных густых, не разделенных на пробор волос. Судя по его
костюму, ему было все равно, как он одет.
     Комната,  которая  служила  ему  одновременно  мастерской,  спальней  и
гостиной, была скудно обставлена и грязна. Под окном широким  потоком  цвета
расплавленной бронзы неслись по долине полые воды реки. Гарц то  подходил  к
холсту, то  удалялся  от  него,  словно  фехтовальщик,  выбирающий  позицию,
наиболее удобную для выпада. Дони присел на какой-то ящик.
     - Снег в этом году таял очень бурно, - проговорил он.  -  Тальфер  стал
совсем коричневым, а Ейзак - голубым; они сливаются в зеленый  Эч;  ну,  чем
вам не весенняя символика, господин художник!
     Гарц смешал краски.
     - Нет у меня времени на символику, - сказал он, - и вообще  ни  на  что
его нет. Знай я, что проживу девяносто девять лет, как Тициан... Вот он  еще
мог бы позволить себе такую роскошь! Возьмите того  беднягу,  что  погиб  на
днях! Никак он не хотел сдаваться и все же на излучине!..
     По-английски он говорил  с  иностранным  акцентом;  голос  у  него  был
грубоватый, но улыбка очень добрая, Дони закурил.
     - Вы, художники, - сказал он, -  находитесь  в  лучшем  положении,  чем
большинство из нас. Вы можете идти своим  путем.  Ну,  а  если  я  попытаюсь
лечить  необычным  способом  и  пациент  умрет,  то  моя  карьера  на   этом
закончится.
     - Мой дорогой доктор, если я не буду писать того, что нравится публике,
то мне придется голодать; но я все равно хочу писать по-своему;  и  в  конце
концов добьюсь успеха!
     - Пожалуй, друг мой, если идти по проторенной дорожке,  пока  составишь
себе имя, то это окупится сторицей; а потом, что ни делай,  тебя  все  равно
будут восхвалять.
     - Да вы не любите своей профессии.
     - Я бываю счастлив только тогда, когда мои руки заняты делом, - пояснил
Дони. - И тем не менее я  хочу  стать  богатым  и  известным,  жить  в  свое
удовольствие,  курить   хорошие   сигары,   пить   отличное   вино.   Убогое
существование не по мне. Нет, друг мой, лечить я буду, как все; и  хотя  мне
это  не  нравится,  стенки  головой  не  прошибешь.  В  жизнь   вступают   с
определенными,  представлениями  об  идеале...  С  ними  я  уже   расстался.
Приходится проталкиваться вперед, пока не будет имени, а тогда, мой мальчик,
тогда...
     - А тогда у вас выйдет  весь  запал!  Дорого  же  вам  обойдется  такое
начало!
     - Приходится рисковать. Другого пути все равно нет.
     - Есть!
     - Гм!
     Гарц поднял кисть, как копье.
     - Себя не надо щадить. А пострадать придется... Что ж!
     Дони потянулся всем своим большим, но не мускулистым телом и оценивающе
взглянул на Гарца.
     - Упорный вы человечек! - сказал он.
     - Приходится быть и упорным.
     Дони встал. Кольца табачного дыма вились вокруг его прилизанной головы.
     - Так как же насчет виллы Рубейн? - спросил он. - Зайти за вами?  Народ
в этом семействе самый разный, в основном англичане... Очень милые люди.
     - Нет, спасибо. Буду писать  весь  день.  У  меня  нет  времени  водить
знакомство с людьми, для посещения которых надо переодеваться.
     - Как хотите!
     И, расправив плечи, Дони исчез за одеялом, закрывавшим дверной проем.
     Гарц поставил кастрюльку с кофе на  спиртовку  и  отрезал  себе  хлеба.
Сквозь окно веяло утренней свежестью, пахло  древесными  соками,  цветами  и
молодыми листочками; пахло землей и горами, пробудившимися от  зимнего  сна;
доносились новые песни  повеселевших  птиц  -  в  окно  врывалась  душистая,
беспокойная волшебница-весна.
     Вдруг  в  дверь  проскочил  белый  жесткошерстный  терьер   с   черными
отметинами на морде и косматыми рыжими бровями. Он обнюхал  Гарца,  сверкнул
белками глаз и отрывисто тявкнул.
     - Скраф! Противная собака! - позвал юный голосок.
     На лестнице послышались легкие шаги, издалека донесся тонкий голос:
     - Грета! Не смей подниматься туда!
     В комнату скользнула  девочка  лет  двенадцати  с  длинными  белокурыми
волосами под широкополой шляпой.
     Голубые глаза ее широко раскрылись, личико раскраснелось. Черты его  не
были правильными: скулы  выдавались,  нос  был  толстый,  но  подкупало  его
выражение - простодушное, задумчивое, лукавое и немножко застенчивое.
     - Ой! - вырвалось у нее.
     Гарц улыбнулся.
     - Доброе утро! Это ваша собака?
     Она не ответила и только немного смущенно глядела на  него;  потом  она
подбежала к собаке и схватила ее за ошейник.
     - Скраф! Противный... гадкий-прегадкий пес! Она склонилась над собакой,
поглядывая на Гарца из-под упавших локонов.
     - Вовсе нет! Можно дать ему хлеба?
     - Нет, нет! Не давайте... Я побью его... и скажу ему, какой он  гадкий,
больше он не будет себя так вести. И еще дуется; у него  всегда  такой  вид,
когда он дуется. Вы здесь живете?
     - Временно. Я приезжий.
     - А мне показалось, что вы здешний. У вас выговор такой.
     - Да, я тиролец.
     - Сегодня утром я должна говорить только по-английски, но  я  не  очень
люблю этот язык...  потому  что  я  наполовину  австрийка,  и  немецкий  мне
нравится больше; но моя сестра Кристиан - настоящая англичанка. А вот и мисс
Нейлор. Ох и задаст она мне сейчас!
     И, указав розовым пальчиком на вход, она  снова  жалобно  взглянула  на
Гарца.
     В комнату подпрыгивающей,  птичьей  походкой  вошла  пожилая  маленькая
женщина в сером  саржевом  платье,  отделанном  узкими  полосками  бордового
бархата; на груди ее болтался на стальной цепочке большой золотой крест; она
нервно стискивала руки,  затянутые  в  черные  лайковые  перчатки,  довольно
потертые на швах.
     У нее были  преждевременно  поседевшие  волосы,  быстрые  карие  глаза,
кривоватый рот, а голову она держала, склонив набок; на ее  добром  узком  и
длинном лице застыло извиняющееся выражение. Ее несвязные и отрывистые фразы
звучали так, будто были на резинках и втягивались назад, как только  она  их
произносила.
     - Грета, как ты можешь! Что скажет твой папа! Право,  не  знаю,  как...
так неловко...
     - Что вы, что вы! - утешил ее Гарц.
     - Идем сейчас же... извините... так неудобно!
     Все трое стояли: брови Гарца то поднимались, то  опускались;  маленькая
женщина нервно теребила свой зонтик; Грета  покраснела,  надула  губки  и  с
глазами, полными слез, накручивала на палец белокурый локон.
     - Ой, глядите!..
     Кофе закипел и  убежал.  По  стенкам  кастрюльки,  шипя,  текли  тонкие
коричневые струйки. Собака, опустив уши и поджав хвост,  стала  носиться  по
комнате. Все трое сразу почувствовали себя легко и свободно.
     - Мы очень любим гулять по дамбе, и вот Скраф... вышло так  неудобно...
Мы думали, здесь никто не живет... ставни потрескались,  краска  облупилась.
Вы давно в Боцене? Два месяца? Подумать только! Вы не  англичанин?  Тиролец?
Но вы так хорошо говорите по-английски... прожили там семь лет? Неужели? Как
это кстати! Грета сегодня говорит только по-английски.
     Мисс Нейлор метала смущенные взгляды  под  крышу,  где  перекрещивались
балки, отбрасывая глубокие тени на беспорядочную кучу кистей,  инструментов,
мастихинов и тюбиков с красками, лежавшую на столе, сколоченном  из  ящиков;
на большое окно без стекол, доходившее до самого пола,  где  еще  сохранился
обрывок ржавой цепи - память о том времени, когда на чердаке была  кладовая.
Она поспешно отвела взор, увидев на холсте незаконченную обнаженную фигуру.
     Грета, скрестив ноги, сидела на  пестром  одеяле,  размазывала  пальцем
лужицу кофе и поглядывала на Гарца. А он думал: "Хорошо бы написать  ее  вот
так. И назвать "Незабудки".
     Он взял мелки, чтобы сделать набросок.
     - А мне вы будете дать посмотреть? - закричала Грета и вскочила.
     - "Дадите", Грета... "дадите посмотреть", сколько  раз  говорить  тебе?
Думаю, нам пора идти... уже поздно... твой папа... вы очень  любезны,  но  я
думаю, нам пора идти. Скраф!
     Мисс Нейлор топнула ногой. Терьер попятился и  столкнул  большой  кусок
гипса, который свалился ему на спину и так напугал несчастного пса, что  тот
пулей вылетел за дверь.
     - Ach, du armer Scfuffe! {Ах, бедный Скраф! (нем.)} - закричала Грета и
бросилась за ним.
     Мисс Нейлор пошла к двери. Поклонившись, она пробормотала  извинение  и
тоже исчезла.
     Гарц остался один,  его  гости  ушли.  Маленькая  белокурая  девочка  с
глазами, как незабудки, маленькая женщина с  приятными  манерами  и  птичьей
походкой, терьер. Он обвел взглядом комнату - она  казалась  совсем  пустой.
Закусив ус, он выругал упавший гипс. Потом  он  взял  кисть  и  встал  перед
холстом. Гарц то улыбался, то хмурился, но вскоре забыл обо всем и с головой
ушел в работу.
 

 
     Четыре дня спустя Гарц рано утром не спеша  брел  домой.  Тени  облаков
скользили по виноградникам и исчезали в путанице городских  крыш  и  зеленых
шпилей. С гор дул свежий ветер,  ветви  деревьев  раскачивались,  снежинками
осыпались лепестки запоздавших цветов. Среди нежных зеленых сережек  жужжали
майские жуки, и на дорожке всюду виднелись их коричневые тельца.
     Гарц прошел мимо  скамейки,  на  которой  сидела  и  рисовала  какая-то
девушка. Порыв ветра швырнул ее  рисунок  на  землю;  Гарц  подбежал,  чтобы
подмять его. Девица наклонила голову в знак  благодарности,  но  когда  Гарц
повернулся, чтобы идти, разорвала рисунок пополам.
     - Зачем вы это сделали? - спросил он.
     Держа по куску разорванного рисунка в каждой  руке,  перед  ним  стояла
хрупкая и стройная девушка с серьезным  и  спокойным  выражением  лица.  Она
смотрела на Гарца большими ясными зеленоватыми глазами; в выражении ее губ и
в упрямо вздернутом подбородке читался вызов, но  лоб  оставался  безмятежно
гладким.
     - Он мне не нравится.
     - Разрешите взглянуть. Я  художник.  -  Не  стоит,  а  впрочем...  если
хотите...
     Гарц сложил половинки рисунка.
     - Вот видите! - сказала она. - Я же говорила вам.
     Гарц не ответил, продолжая рассматривать рисунок. Девушка нахмурилась.
     Гарц вдруг спросил ее:
     - Почему вы рисуете?
     Она покраснела и сказала:
     - Покажите мне, что здесь не так.
     - Я не могу показать вам, что здесь не так, здесь все так... Но  почему
вы рисуете?
     - Не понимаю.
     Гарц пожал плечами.
     - Это нехорошо, - сказала девушка обиженно. - Я хочу знать.
     - Вы не вкладываете в свои рисунки души, - сказал Гарц.
     Она ошеломленно поглядела на Гарца, и взгляд ее стал задумчивым.
     - Пожалуй, вы правы. Есть много других занятий...
     - Других занятий не должно быть, - сказал Гарц.
     - Я не хочу всегда заниматься только собой, - перебила его девушка. - Я
полагаю...
     - Ах, вот как! Ну, раз уж вы полагаете!..
     Девушка вызывающе посмотрела  ему  прямо  в  глаза  и  снова  разорвала
рисунок.
     - Вы хотите сказать, что если дело не захватывает целиком, то не  стоит
им заниматься вообще. Не знаю, правы ли вы... Нет, думаю, вы правы.
     Позади них  послышалось  нервное  покашливание,  и,  обернувшись,  Гарц
увидел  своих  недавних  гостей:  мисс  Нейлор,  протягивающую   ему   руку,
покрасневшую Грету, которая стояла с букетом  полевых  цветов  и  пристально
смотрела ему в лицо, и терьера, обнюхивающего его брюки.
     Мисс Нейлор нарушила неловкое молчание: - Мы хотели  посмотреть,  здесь
ли вы еще, Кристиан. Извините, что помешали... я не знала, что вы знакомы  с
мистером... герром...
     - Меня зовут Гарц... мы только что говорили...
     - О моем рисунке. Ох, Грета, не щекочись! Пойдемте к нам,  позавтракаем
вместе, герр Гарц? Это будет ответный визит.
     Гарц, оглядев свою пыльную одежду, вежливо отказался.
     Но Грета сказала умоляюще:
     - Ну пойдемте же! Вы понравились Скрафу. И потам так скучно  завтракать
без гостей.
     Мисс Нейлор скривила губы. Гарц поспешно ответил:
     - Благодарю вас. Я буду  очень  рад...  если  вы  не  станете  обращать
внимания на мой грязный вид.
     - О нет, не станем! Тогда мы тоже не пойдем умываться, а после я покажу
вам своих кроликов.
     Мисс Нейлор, переминаясь с  ноги  на  ногу,  как  птичка  на  жердочке,
воскликнула:
     - Надеюсь, вы не пожалеете...  завтрак  очень  простой...  девочки  так
порывисты... приглашают без всяких церемоний... мы будем очень рады!..
     Но тут Грета тихонько потянула сестру за рукав, и Кристиан, собрав свои
карандаши и бумагу, первой тронулась в путь.
     Удивленный  Гарц  последовал  за  ней;  ничего  подобного  с  ним!   не
приключалось никогда.  Он  бросал  на  девушек  робкие  взгляды  и,  заметив
задумчивое и  простодушное  выражение  глаз  Греты,  улыбнулся.  Вскоре  они
подошли к двум большим  тополям,  которые,  как  часовые,  стояли  у  начала
усыпанной  гравием  и  обсаженной  сиреневыми  кустами  дорожки,  ведущей  к
бледно-розовому дому с зелеными ставнями, крытому зеленоватым  шифером.  Над
дверью виднелась выцветшая красная надпись: "Вилла Рубейн".
     - А эта тропинка ведет на конюшню, - сказала Грета, указывая на дорожку
у забора, где грелось на солнцепеке несколько голубей. - Дядя Ник держит там
своих лошадей: Княгиню  и  Кукушку.  Имена  их  начинаются  с  "К"  в  честь
Кристиан. Они очень красивые. Дядя Ник говорит, что на них можно  ездить  до
второго пришествия и  они  совершенно  не  устанут.  Поклонитесь  и  скажите
"доброе утро" нашему дому! Гарц поклонился.
     - Папа говорит, что все  гости  должны  так  делать,  и  я  думаю,  это
приносит счастье.
     В дверях она оглянулась на Гарца и исчезла в доме.
     На пороге появился толстый,  коренастый  румяный  человек  с  жесткими,
зачесанными назад волосами, короткой рыжеватой  густой,  разделенной  надвое
бородой и темными пенсне на толстом носу.
     - А ну, девочки мои,  -  сказал  он  грубовато-добродушным  голосом,  -
поцелуйте меня быстренько! Как сегодняшнее утречко? Хорошо прогулялись, hein
{А? (франц.).}?
     Послышались торопливые поцелуи.
     - Ха, фрейлейн, хорошо! - Он увидел Гарца, стоявшего в  дверях.  -  Und
der Herr {А этот господин? (нем.).}?
     Мисс Нейлор поспешно все объяснила.
     - Отлично! Художник! Kommen Sie herein {Входите  (нем.).},  очень  рад.
Будете завтракать? Я тоже... да, да, девочки мои... я тоже буду завтракать с
вами. У меня волчий аппетит.
     К этому времени Гарц успел  его  рассмотреть:  толстяк  средних  лет  и
среднего роста, в просторной полотняной куртке,  белоснежной  накрахмаленной
рубашке, перепоясанной голубым шелковым шарфом, - он производил  впечатление
человека чрезвычайно чистоплотного. Держался он с видом светского льва, и от
него  веяло  тончайшим  ароматом  отличных  сигар  и  лучших  парикмахерских
эссенций.
     Комната,  в  которую  они  вошли,  была  длинная  и   довольно   скудно
обставленная; на стене висела огромная карта, а под ней стояли  два  глобуса
на изогнутых, подставках, напоминавшие надутых лягушек на задних  лапках.  В
углу стояло небольшое пианино, рядом - письменный стол, заваленный книгами и
бумагами; этот уголок, принадлежавший Кристиан, был  какими-то  инородным  в
комнате, где все отличалось сверхъестественной аккуратностью. Обеденный стол
был накрыт для завтрака, сквозь распахнутые  двери  лился  нагретый  солнцем
воздух.
     Завтрак проходил очень весело; за столом герр Пауль фон Моравиа  всегда
бывал в ударе. Слова извергались  из  него  потоком.  Беседуя  с  Гарцем  об
искусстве, он как бы давал понять: "Мы не мним себя знатоками - pas si  bete
{Мы не так глупы (франц.).} - но тоже кое в  чем  разбираемся,  que  diable!
{Черт побери! (франц.).} Он порекомендовал Гарцу табачную лавку, где торгуют
"недурными сигарами". Поглотив овсяную кашу  и  съев  омлет,  он  перегнулся
через стол и влепил Грете звонкий поцелуй, пробормотав  при  этом:  "Поцелуй
меня быстренько!" - выражение, которое он в незапамятные времена подцепил  в
каком-то лондонском мюзик-холле и считал весьма chic {Высший шик (франц.).}.
Расспросив  дочерей  об  их  планах,  он  дал   овсянки   терьеру,   который
презрительно отверг ее.
     - А ведь наш гость, - вдруг сказал он, взглянув на мисс Нейлор, -  даже
не знает наших имен!
     Маленькая гувернантка торопливо представила их друг другу.
     -  Отлично!  -  сказал  герр  Пауль,  выпячивая  губы.  -  Вот   мы   и
познакомились! - И, взбив кверху кончики усов, он  потащил  Гарца  в  другую
комнату,  изобиловавшую  подставками  для  трубок,  фотографиями  танцовщиц,
плевательницами, французскими романами и газетами, а также креслами, которые
были пропитаны табачным дымом.
     Семейство,  обитавшее  на  вилле   Рубейн,   действительно   отличалось
пестротой и  носило  весьма  любопытный  характер.  Посредине  обоих  этажей
проходили коридоры, и таким образом вилла делилась  на  четыре  части,  и  в
каждой из них жили разные люди. И вот как это получилось.
     Когда умер старый Николас Трефри, его имение, находившееся на границе с
Корнуэллом,  было  продано,  а  вырученные  деньги  поделены   между   тремя
оставшимися в живых детьми: Николасом, самым старшим, совладельцем известной
чайной фирмы "Форсайт и Трефри"; Констанс, вышедшей  замуж  за  человека  по
имени Диси; и Маргарет, помолвленной незадолго до смерти отца  с  помощником
местного священника Джоном Девореллом, который  затем  получил  приход.  Они
поженились, и у них родилась девочка, названная Кристиан.  Вскоре  после  ее
рождения священник получил наследство и тут же умер, оставив  его  жене  без
всяких обязательств. Прошло три года, и, когда  девочке  минуло  шесть  лет,
миссис Деворелл, еще молодая и хорошенькая, переехала жить в Лондон к  брату
Николасу. И там  она  познакомилась  с  Паулем  фон  Моравицем  -  последним
отпрыском старинного чешского рода, жившего в течение многих  сотен  лет  на
доходы с имений, которые находились неподалеку от Будвейсса.  Пауль  остался
сиротой в возрасте десяти лет, не  получив  в  наследство  ни  единого  акра
родовых земель. Зато он унаследовал уверенность, что потомок  древнего  рода
фон Моравицев имеет право на все земные блага. Позже его savoir faire {Здесь
- жизненный опыт (франц.).} научил его посмеиваться над такой  уверенностью,
но где-то в глубине души она его не покидала. Отсутствие земли не привело  к
серьезным последствиям, так как мать его, дочь  венского  банкира,  оставила
ему приличное состояние.  Фон  Моравицу  приличествовало  служить  только  в
кавалерии, но, не приспособленный к  тяготам  солдатской  жизни,  он  вскоре
оставил службу; ходили  слухи,  что  у  него  были  разногласия  с  полковым
командиром из-за качества пищи, которой пришлось довольствоваться  во  время
каких-то маневров, но другие утверждали, что он подал в отставку, потому что
не мог подобрать коня себе по ногам, которые были, надо  признаться,  весьма
толстыми.
     У него была восхитительная тяга  к  удовольствиям,  и  жизнь  светского
бездельника  вполне  устраивала  его.  Он  вел  веселый,  легкомысленный   и
дорогостоящий образ жизни в Вене,  Париже,  Лондоне.  Он  любил  только  эти
города и хвастался, что в любом из них  чувствует  себя,  как  дома.  В  нем
сочетались бьющая через край энергия и изощренность вкуса, но  эти  качества
пригодились ему только на то, чтобы стать великим знатоком женщин, табаков и
вин; а самое главное, он обладал отличнейшим пищеварением. Ему было тридцать
лет, когда он встретил миссис Деворелл. И она вышла за  него  замуж,  потому
что он не был похож на тех мужчин,  которые  ее  окружали.  Никогда  еще  не
сочетались браком столь разные люди. Пауля, завсегдатая кулис,  привлекли  в
ней наивность, спокойствие, душевная ясность и  несомненное  целомудрие;  он
уже промотал более половины своего состояния, и то обстоятельство, что у нее
были деньги, тоже, очевидно, не было упущено из виду. Но как бы там ни было,
он привязался к жене и, будучи человеком мягкосердечным,  стал  привыкать  к
тихим семейным радостям.
     Через год после свадьбы у них родилась Грета. Однако тяга  к  "свободе"
отнюдь не умерла в Пауле; он стал игроком. Никто особенно  не  препятствовал
ему проигрывать остаток своего состояния. Но когда он принялся за  состояние
своей жены,  это,  естественно,  оказалось  более  сложным.  Впрочем,  в  ее
капитале образовалась уже порядочная  брешь,  прежде  чем  вмешался  Николас
Трефри и  заставил  сестру  перевести  то,  что  уцелело,  на  имя  дочерей,
обеспечив себя и Пауля пожизненной рентой. Денежный источник иссяк, и добряк
бросил карты. Но тяга к "свободе" по-прежнему жила в его душе; он стал пить.
Он никогда не напивался до потери сознания, но и редко бывал трезв. Жену его
очень расстраивала эта новая страсть; ее и без  того  слабое  здоровье  было
вскоре совсем подорвано. Врачи отправили ее в Тироль. Пребывание  там  пошло
ей на пользу, и семья поселилась в Боцене. На  следующий  год,  когда  Грете
только исполнилось десять лет, мать ее умерла. Пауль тяжело  переживал  этот
удар. Он бросил пить, стал заядлым курильщиком и домоседом. Он был  привязан
к обеим девочкам, но совсем не понимал их;  Грета,  родная  дочь,  была  его
любимицей.  Они  продолжали  жить  на  вилле  Рубейн;  она  была  дешевой  и
просторной. Пауль стал сам вести хозяйство, и денег постоянно не хватало.
     К этому времени вернулась в Англию сестра его  жены  миссис  Диси,  муж
которой скончался на Востоке. Пауль предложил ей поселиться у них на  вилле.
У нее были свои комнаты, собственная прислуга; такое  положение  дел  вполне
устраивало Пауля - это давало значительную экономию, и  в  доме  всегда  был
человек, чтобы присматривать за девочками. По правде говоря, он  опять  стал
ощущать тягу к "свободе"; приятно было время от времени улизнуть в Вену  или
хотя бы поиграть в пикет  в  местном  клубе,  украшением  которого  он  был,
словом, немного "проветриться". Нельзя же горевать всю  жизнь...  даже  если
это была не женщина, а ангел; тем более  что  пищеварение  у  него  осталось
таким же превосходным, как прежде.
     Четвертую часть виллы занимал Николас  Трефри,  который  никак  не  мог
привыкнуть к тому, что ему каждый год приходится на время  покидать  Англию.
Он и его молоденькая племянница Кристиан  питали  друг  к  другу  ту  особую
привязанность, которая таинственно, как и все  в  жизни,  зарождается  между
пожилым человеком и совсем юным  существом  и  для  обоих  кажется  целью  и
смыслом существования, пока в юное сердце не входит новое чувство.
     Он давно уже был опасно болен,  и  врачи  настоятельно  советовали  ему
избегать английской зимы. И вот с наступлением каждой весны он  появлялся  в
Боцене, куда полегоньку добирался  на  собственных  лошадях  из  Итальянской
Ривьеры, в которой проводил самые холодные  месяцы  года.  Здесь  он  обычно
оставался до июня, а потом возвращался в свой лондонский клуб, но до этого и
дня не проходило, чтобы он не ворчал на иностранцев, на их обычаи, еду, вино
и одежду, словно большой добродушный пес.  Болезнь  его  сломила;  ему  было
семьдесят, но выглядел он старше своего возраста. У него был преданный слуга
по имени Доминик, уроженец Лугано. Николас Трефри нашел его в  одном  отеле,
где тот работал, как вол,  и  нанял,  предупредив:  "Смотри,  Доминик!  Я  и
обругать могу!" На это Доминик, смуглый, мрачноватый, но не лишенный чувства
юмора, ответил только: "Tres bien, m'sieur!" {Слушаю, мосье! (франц.).}.
 

 
     Гарц и хозяин дома сидели в кожаных креслах. Широкая спина герра  Пауля
вдавилась в подушку,  толстые  ноги  сложены  крест-накрест.  Оба  курили  и
украдкой поглядывали друг на друга,  как  это  случается  с  людьми  разного
склада, когда знакомство между ними только  завязывается.  Молодой  художник
никогда не встречал людей, подобных хозяину дома, и потому не знал, как себя
вести, чувствовал себя неловко и терялся. Герр Пауль, наоборот, не испытывал
никакого замешательства и лениво размышлял: "Красив... наверно,  выходец  из
народа, никаких манер... О чем с ним говорить?"
     Заметив, что Гарц рассматривает фотографию, он сказал:
     - А,  да!  Это  была  женщина!  Таких  теперь  не  найдешь!  Она  умела
танцевать,  эта  маленькая  Корали!  Вы  видели  когда-нибудь  такие   руки?
Сознайтесь, что она красива, hein?
     - Она оригинальна, - сказал Гарц. - Красивая фигура!
     Герр Пауль пустил клуб дыма.
     - Да, - пробормотал он, - сложена она была недурно!
     Он уронил  (пенсне  и  поглядывал  своими  круглыми  карими  глазами  с
морщинками у уголков то на гостя, то на свою сигару.
     "Он был бы похож на сатира, если бы не был таким чистеньким, -  подумал
Гарц. - Воткнуть ему в волосы виноградные листья, написать  его  спящим,  со
скрещенными руками - вот так!.."
     - Когда мне говорят, что  человек  оригинален,  -  густым,  хрипловатым
голосом говорил герр Пауль, - я обычно представляю себе стоптанные башмаки и
зонтик самого дикого цвета;  я  представляю  себе,  как  говорят  в  Англии,
существо "дурного тона", которое то бреется, то ходит небритым, от  которого
то пахнет резиной, то не пахнет, что совершенно обескураживает!
     - Вы не одобряете оригинальности? - спросил Гарц.
     - Если это значит поступать и мыслить так, как не поступают и не мыслят
люди умные, - то нет.
     - А что это за умные люди?
     - О дорогой мой, вы ставите меня в туник! Ну... общество, люди знатного
происхождения, люди с  упроченным  положением,  люди,  не  позволяющие  себе
эксцентричных выходок, словом, люди с репутацией...
     Гарц пристально посмотрел на него.
     - Люди, которые не имеют  смелости  обзавестись  собственными  мыслями;
люди, которые даже не имеют смелости пахнуть резиной; люди,  у  которых  нет
желаний и которые поэтому тратят  все  свое  время  на  то,  чтобы  казаться
банальными.
     Герр Пауль достал красный шелковый платок и вытер бороду.
     - Уверяю вас, дорогой  мой,  -  сказал  он,  -  банальным  быть  легче,
респектабельней быть банальным! Himmel! {Боже мой! (нем.).}  Так  почему  же
тогда не быть банальным?
     - Как любая заурядная личность?
     - Certes {Конечно (франц.).}, как любая заурядная  личность...  как  я,
par exemple! {Например! (франц.).}
     Герр Пауль помахал рукой. Когда ему хотелось проявить особый  такт,  он
всегда переходил на французский. Гарц покраснел. Герр  Пауль  закрепил  свою
победу.
     - Ну, ну! - сказал он. - Оставим в покое  моих  респектабельных  людей!
Que diable! Мы же не анархисты.
     - Вы уверены? - спросил Гарц.
     Герр Пауль покрутил ус.
     - Простите, -  проговорил  он.  Но  в  это  время  отворилась  дверь  и
послышался рокочущий бас:
     - Доброе утро, Пауль. Кто у тебя в гостях?
     Гарц увидел на пороге высокого, грузного человека.
     - Войдите, - откликнулся герр Пауль. - Разрешите представить вам нового
знакомого, художника; герр Гарц,  мистер  Николас  Трефри.  Гм-гм!  От  этих
представлений пересыхает в глотке! - И, подойдя к буфету,  он  налил  в  три
стакана светлое пенящееся пиво.
     Мистер Трефри отстранил стакан.
     - Это не для меня, - сказал он. - Жаль, но не могу! Мне  даже  смотреть
на него не дают. - И направился к  окну,  тяжело  ступая  дрожащими,  как  и
голос, ногами. Там он сел. Его походка чем-то напоминала поступь  слона.  Он
был очень высок (говорили, как обычно по  семейной  традиции  преувеличивая,
что еще не было ни  одного  Трефри  ростом  ниже  шести  футов),  но  теперь
ссутулился и раздался вширь. Однако при всей своей  внушительности  он  умел
быть незаметным.
     На нем была просторная коричневая вельветовая куртка и жилет с  широким
вырезом, открывавшим тонкую гофрированную манишку и  узкий  черный  галстук;
шею обвивала тонкая золотая цепочка, исчезавшая в  кармане  для  часов.  Его
массивные щеки опадали складками, как у собаки-ищейки. У него были  большие,
висячие, седые  с  желтизной  усы,  которые  он  имел  привычку  обсасывать,
козлиная бородка и большие дряблые уши. На голове у него была мягкая  черная
шляпа с большими полями и низкой тульей. Под лохматыми бровями  поблескивали
добродушно-циничные серые глаза  с  тяжелыми  веками.  Молодость  он  провел
весьма бурно, но о деле не забывал и нажил порядочный капитал.  В  сущности,
он, как говорится, жег свечу с обоих концов, однако всегда был готов оказать
своим  друзьям  добрую  услугу.  У  него  была  страсть  к  лошадям,  и  его
безрассудный способ  править  упряжкой  стяжал  ему  прозвище  "Сорви-голова
Трефри".
     Однажды, когда он спускался в коляске,  запряженной  цугом,  по  склону
холма и совсем отпустил вожжи, сидевший рядом приятель сказал: "Раз уж ты не
находишь  применения  вожжам,  Трефри,  то  можешь  забросить  их  на  спины
лошадей".
     "Так и сделаем", - ответил Трефри. У подножия  холма  они  врезались  в
забор и оказались на картофельном поле. Трефри сломал себе несколько  ребер,
а его приятель остался цел и невредим.
     Теперь он очень страдал,  но,  органически  не  переваривая  проявлений
жалости, то и дело начинал хмыкать себе под нос, чем  сбивал  собеседника  с
толку,  и  это  обстоятельство,  усугубленное  дрожащим  голосом  и   частым
употреблением специфических оборотов, приводило к тому,  что  временами  его
речь можно было понимать только интуитивно.
     Часы пробили одиннадцать. Гарц, пробормотав какое-то  извинение,  пожал
руку хозяину, раскланялся с новым знакомым и удалился. Увидев в окне  личико
Греты,  он  помахал  ей  рукой.  На  дороге  ему  встретился  Дони,  который
сворачивал к тополям, засунув, как обычно, большие пальцы за проймы жилета.
     - А, это вы? - сказал Дони.
     - Доктор! - лукаво заметил Гарц. - Кажется, обстоятельства сильнее нас.
     - Так вам и надо, - сказал Дони, - за ваш проклятый  эгоизм!  Подождите
меня здесь. Я всего на несколько минут.
     Но Гарц не стал его дожидаться.  Повозка,  запряженная  белыми  волами,
медленно тащилась к мосту. Перед наваленным на нее хворостом на охапке травы
сидели две крестьянские девушки, довольные собой и всем миром.
     "Я напрасно трачу время! - подумал Гарц. - За два месяца я почти ничего
не сделал. Лучше вернуться в Лондон. Из этой девушки  никогда  не  получится
художницы! Из нее никогда не получится художницы, но в ней что-то  есть,  от
чего не отмахнешься так просто. Она не то чтобы  красива,  но  мила.  У  нее
приятная внешность, мягкая волна тонких темно-каштановых волос, глаза  такие
правдивые и сияющие. Сестры совсем не похожи друг на друга!  Младшая  просто
прелесть и все же непонятна; а старшая вся как на ладони!.."
     Он вошел в городок, где на улицах  под  сводами  деревьев  стоял  едкий
запах коров и кожи, дыма, винных бочек и нечистот. Услышав грохот  колес  по
булыжной мостовой, Гарц  обернулся.  Мимо  пронеслась  коляска,  запряженная
парой саврасых лошадей. Прохожие останавливались и  с  испугом  смотрели  ей
вслед. Экипаж сильно бросало из стороны в сторону. Вскоре он исчез за углом.
Гарц успел разглядеть мистера Николаса Трефри, облаченного в длинный белесый
пыльник; на запятках, испуганно улыбаясь  и  крепко  вцепившись  в  поручни,
стоял смуглый слуга-итальянец.
     "Сегодня от этих людей не скроешься никуда  -  они  везде",  -  подумал
Гарц.
     В мастерской он принялся разбирать этюды, мыть кисти и доставать  вещи,
накопившиеся за двухмесячное пребывание в Тироле.  Он  даже  стал  скатывать
одеяло, служившее дверью. Но вдруг перестал собираться. Сестры! А почему  бы
не попытаться? Какая картина! Две головки на  фоне  неба  и  листвы!  Начать
завтра  же!  Против  этого  окна...  нет,  лучше  на  вилле!  Картина  будет
называться... "Весна"!..
 

 
     Ветер, раскачивая деревья и  кусты,  взметал  вверх  молодые  листочки.
Серебристые с изнанки, они радостно трепетали, как сердце при доброй  вести.
Это было  такое  весеннее  утро,  когда  все  словно  исполнено  сладостного
беспокойства: легкие облака быстро бегут  по  небу;  проплывают  и  исчезают
волны тонких  ароматов;  птицы  то  заливаются  громко  я  самозабвенно,  то
умолкают; вся природа чего-то ждет, все в возбуждении.
     Только вилла Рубейн не поддалась общему  настроению  и  сохраняла  свой
обычный безмятежный и  уединенный  вид.  Гарц  вручил  слуге  свою  визитную
карточку и попросил передать хозяину дома, что хочет увидеться с ним. Бритый
сероглазый слуга-швейцарец вернулся и сказал
     - Der Herr, mein Herr,  ist  in  dem  Garten  {Хозяин  в  саду,  сударь
(нем.).}.
     Гарц пошел следом за ним.
     Герр Пауль в маленькой фланелевой шапочке, перчатках и с пенсне на носу
поливал розовый куст и мурлыкал серенаду из "Фауста".
     Этот уголок виллы сильно отличался от других. Солнце заливало  веранду,
густо увитую диким виноградом, недавно подстриженный газон и свежевскопанные
цветочные клумбы. В конце аллеи молодых акаций виднелась  беседка,  заросшая
глицинией.
     На востоке поднимались из марева и сверкали снежные вершины гор. Печать
какой-то строгой простоты лежала на всем этом пейзаже: на крышах  и  шпилях,
на долинах и дремотных склонах гор  с  их  желтыми  утесами,  алой  россыпью
цветов и водопадами, похожими на летящие по ветру хвосты белых лошадей.
     Герр Пауль протянул руку.
     - Чему обязан?.. - спросил он.
     - Я пришел просить об одолжении, - ответил Гарц. - Я хотел бы  написать
ваших дочерей. Я принесу холст сюда... это не  доставит  никаких  хлопот.  Я
буду писать их в саду, когда у них не будет других занятий.
     Герр Пауль поглядел на него с сомнением. Со вчерашнего дня  он  не  раз
думал: "Странный субъект этот художник... чертовски много  мнит  о  себе!  И
решительный малый к тому же!" Теперь же, оказавшись  с  художником  лицом  к
лицу, он решил, что будет лучше, если просьбу отклонит кто-нибудь другой.
     - С великим удовольствием, дорогой мой, - сказал он. - Пойдемте спросим
самих юных дам! - И, опустив на землю  шланг,  он  направился  к  беседке  с
мыслью: "Вы будете разочарованы,  мой  юный  герой,  или  я  очень  и  очень
ошибаюсь!"
     Мисс Нейлор и обе сестры сидели в тени, читая басни  Лафонтена.  Грета,
косясь на гувернантку, тайком вырезала из апельсинной корки свинью.
     - Ааа! Девочки  мои!  -  сказал  по-английски  герр  Пауль,  который  в
присутствии мисс Нейлор всегда старался блеснуть своим знанием  английского.
- Наш друг обратился ко мне с очень  лестной  просьбой:  он  хочет  написать
вас... да-да, обеих вместе al fresco {На свежем воздухе (итал.).},  в  саду,
на солнышке, с птичками, с маленькими птичками!
     Взглянув на Гарца, Грета густо покраснела и украдкой показала ему  свою
свинью,
     - Написать нас? Нет, нет! - сказала  Кристиан.  Но,  увидев,  что  Гарц
смотрит на нее, она смущенно добавила: - Если вы действительно этого хотите,
думаю, мы сможем) позировать. - И опустила глаза.
     - Ага! - сказал герр  Пауль,  так  высоко  подняв  брови,  что  у  него
свалилось с носа пенсне. - А что скажет Гретхен?  Желает  ли  наша  пигалица
быть запечатленной для потомства вместе с другими птичками?
     - Конечно, желаю, - выпалила Грета, не спуская глаз с художника.
     - Гм!  -  сказал  герр  Пауль,  посмотрев  на  мисс  Нейлор.  Маленькая
гувернантка широко открыла рот, но испустила только  коротенький  писк,  как
бывает с теми, кто торопится что-то сказать, не обдумав заранее своих слов.
     Вопрос, казалось, был исчерпан;  Гарц  удовлетворенно  вздохнул.  Но  у
герра Пауля был про запас еще один козырь.
     - Надо еще поговорить с вашей тетей, -  сказал  он.  -  Нельзя  же  так
сразу... нам, безусловно, следует спросить ее... а там видно будет...
     Звонко расцеловав Грету в обе щеки, он пошел к дому.
     - Почему вы хотите писать нас?  -  спросила  Кристиан,  как  только  он
скрылся из виду.
     - Я против этого, - вырвалось у мисс Нейлор.
     - Отчего же? - нахмурившись, спросил Гарц.
     - Грета еще маленькая... у нее уроки... это бесполезная трата времени!
     У Гарца дернулись брови.
     - Ах, вот как!
     - Не понимаю, почему это будет напрасной  тратой  времени,  -  спокойно
возразила Кристиан. - Сколько часов мы проводим здесь, ничего не делая!
     - И нам так скучно! - вставила Грета с недовольной гримаской.
     - Это невежливо, Грета, - рассердившись, сказала мисс  Нейлор,  поджала
губы и принялась за вязанье.
     -  Я  заметила,  что  когда  говоришь  правду,  это  всегда  получается
невежливо, - заметила Грета.
     Мисс Нейлор поглядела на нее  очень  пристально,  как  всегда  глядела,
когда хотела выразить свое недовольство.
     Но тут пришел слуга и оказал, что миссис Диси будет рада  видеть  герра
Гарца. Художник холодно поклонился и пошел за слугой в дом.  Мисс  Нейлор  и
девочки настороженно смотрели ему вслед; он явно обиделся.
     Пройдя через веранду в дверь с шелковыми портьерами,  Гарц  оказался  в
прохладной полутемной комнате. Это был кабинет миссис Диси,  в  котором  она
писала письма, принимала гостей, читала литературные новинки, а порой, когда
у нее болела голова, лежала часами на диване, обмахиваясь  веером  и  закрыв
глаза. В комнате стоял запах  сандалового  дерева,  и  в  этом  было  что-то
восточное, таинственное, будто столы и стулья не были  самыми  обыкновенными
предметами обстановки, а имели и другое, неведомое назначение.
     Гость еще раз внимательно обвел взглядом комнату - слишком много  здесь
было домашних растений, бисерных занавесок, серебра и фарфора.
     Миссис Диси пошла ему навстречу, шурша  шелком,  -  она  всегда  носила
шелк, независимо от моды. Это была высокая женщина лет пятидесяти, и  ходила
она так, словно ноги у нее были связаны в коленях. У нее было длинное  лицо,
тусклые глаза, рыжевато-седые волосы, зачесанные  прямо  назад  от  высокого
лба. Она всегда еле приметно и загадочно улыбалась. Цвет лица ее  испортился
от длительного пребывания в Индии, и злые языки назвали  бы  его  землистым.
Она близко подошла к Гарцу, глядя  ему  прямо  в  глаза  и  слегка  наклонив
голову.
     - Мы очень рады познакомиться с вами, - сказала она голосом, потерявшим
всякую звонкость. - Так приятно встретить в  этих  краях  человека,  который
может напомнить нам, что на свете есть такая вещь,  как  искусство.  Прошлой
осенью  здесь  побывал  мистер  С.,  такой  приятный   человек.   Он   очень
интересовался местными обычаями  и  костюмами.  Полагаю,  вы  тоже  жанровый
живописец? Садитесь, пожалуйста.
     Она еще некоторое  время  продолжала  упоминать  фамилии  художников  и
задавать вопросы, стараясь, чтобы  разговор  касался  только  общих  тем.  А
молодой человек стоял перед ней и немного насмешливо улыбался. - "Ей хочется
знать, стоит ли моя овчинка выделки", - думал он.
     - Вы хотите писать моих племянниц?  -  спросила  наконец  миссис  Диси,
откидываясь на спинку козетки.
     - Я был бы счастлив удостоиться этой чести, - ответил Гарц с поклоном.
     - И как же вы думаете написать их?
     - Это будет видно по ходу дела, - ответил Гарц. - Трудно сказать.
     И подумал: "Наверно, она спросит, не в Париже ли я покупал свои краски,
как та женщина, о которой мне рассказывал Трампер".
     Не сходившая с  ее  лица  слабая  улыбка,  казалось,  вызывала  его  на
откровенность и в то же время предупреждала, что  там,  где-то  за  высоким,
чистым лбом, слова его будут тщательно взвешены. На  самом  же  деле  миссис
Диси думала: "Интересный молодой человек... настоящая  богема...  но  в  его
возрасте это не страшно; в лице есть что-то наполеоновское;  фрака  у  него,
наверное, нет. Да, надо бы узнать его получше!" У нее  был  нюх  на  будущих
знаменитостей; имя этого молодого человека ей незнакомо, знаменитый художник
мистер С., наверно, отозвался бы о  нем  пренебрежительно,  но  ее  инстинкт
подсказывал, что ей  надо  познакомиться  с  ним  поближе.  Надо  отдать  ей
справедливость: она была из тех охотниц на "львов", которые разыскивают этих
животных ради собственного удовольствия, а не для  того,  чтобы  купаться  в
лучах их славы; она не боялась поступать так, как подсказывала ей  интуиция,
- общество многообещающих львят было ей необходимо, но полагалась она только
на собственное суждение; уж ей-то навязать "льва" не мог никто.
     - Это будет очень мило. Вы не останетесь позавтракать с нами? Порядки у
нас довольно своеобразные - слишком пестрая семья... но в два часа для всех,
кто желает, подается второй завтрак, а обедаем мы все вместе  в  семь.  Вам,
вероятно,  удобней  будет  приходить  после  двенадцати?  Мне  бы   хотелось
посмотреть ваши наброски. Мастерская у вас, кажется, в старом доме на дамбе?
Это так оригинально!
     Гарц отказался от завтрака, но попросил разрешения начать работу в  тот
же день; он ушел,  задыхаясь  от  запаха  сандалового  дерева  и  любезности
дамы-сфинкса.
     Шагая домой по дамбе, он слушал пешие жаворонков и дроздов, плеск  воды
и жужжание майских жуков и чувствовал, что картина должна получиться.  Перед
глазами то и  дело  всплывали  лица  обеих  девушек  на  фоне  синего  неба,
обрамленные молодыми листочками, трепещущими у их щек.
 

 
     На четвертый день после того, как Гарц начал работу над картиной,  рано
утром из виллы Рубейн вышла Грета и, миновав плотину, уселась на скамейку, с
которой был хорошо виден старый дом на обрыве. Вскоре появился Гарц.
     - Я не стучалась, - сказала Грета, - вы все равно  не  услышали  бы,  и
потом еще рано. Я жду вас уже четверть часа.
     В руке она держала букет. Вытянув из него бутон розы, она протянула его
Гарцу.
     - В нашем саду это первый бутон розы нынешней весной, - сказала она,  -
и я дарю его вам за  то,  что  вы  рисуете  меня.  Сегодня  мне  исполнилось
тринадцать лет, герр Гарц; сеанса не будет, потому что у меня день рождения;
но зато мы все собираемся в Меран смотреть пьесу об Андреасе Гофере  {Гофер,
Андреас (1767-1810) - руководитель вооруженной  борьбы  тирольских  крестьян
против  наполеоновской  армии,  оккупировавшей  Тироль.   После   подавления
поднятого им восстания он был расстрелян.}. Поедемте с нами,  пожалуйста;  я
пришла, чтобы пригласить вас, и остальные тоже скоро будут здесь.
     Гарц поклонился.
     - А кто эти остальные?
     - Кристиан, доктор Эдмунд, мисс Нейлор и кузина Тереза. Ее муж болен, и
поэтому она очень грустная, но сегодня она хочет забыть  об  этом.  Нехорошо
все время грустить, да, герр Гарц?
     Он засмеялся.
     - Вы не могли бы.
     - Нет, могла бы, - серьезно ответила Грета. -  Мне  тоже  часто  бывает
грустно. Вы смеетесь надо мной. Сегодня нельзя надо мной  смеяться,  у  меня
день рождения" Как вы думаете, герр Гарц, хорошо быть взрослой?
     - Нет, фрейлейн Грета, лучше, когда жизнь еще впереди.
     Они шагали рядом.
     - Я думаю, - сказала Грета, - что вы не любите терять  даром  время.  А
вот Крис говорит, что время - это ничто.
     - Время - это все, - откликнулся Гарц.
     - Она говорит, что время - ничто, а мысль -  все,  -  мурлыкала  Грета,
гладя себя розой по щеке. - А вот я думаю, откуда возьмется мысль, если  нет
времени выдумать ее. А вон остальные! Глядите!
     На мосту мелькнул яркий букет зонтиков и исчез в тени.
     - Ну-ка, - сказал Гарц, - догоним их!
     В Меране к открытому театру под сенью замка Тироль через луга стекались
толпы народа: высокие горцы в коротких кожаных штанах выше колен и шляпах  с
орлиными перьями, торговцы фруктами, почтенные горожане с  женами,  приезжие
иностранцы, актеры и прочая, самая разношерстная публика. Зрители, сбившиеся
вокруг высоких подмостков, изнемогали от  зноя.  Кузина  Тереза,  высокая  и
тонкая, с тугими румяными щеками, прикрывала ладошкой свои красивые глаза.
     Представление началось. В пьесе изображалось тирольское восстание  1809
года; деревенская жизнь, танцы и пение йодлей; ропот и призывы, грозный  бой
барабанов; толпа, вооруженная кремневыми ружьями, вилами,  ножами;  битва  и
победа; возвращение домой и праздник. Потом еще  восстание,  пушечный  гром,
предательство, плен, смерть. И на первом плане под голубым  небом,  на  фоне
горной  цепи,  неизменно  спокойная   фигура   патриота   Андреаса   Гофера,
чернобородого, затянутого кожаным кушаком.
     Гарц  и  Кристиан  сидели  позади  остальных.  Он  был   так   поглощен
спектаклем, что она тоже молчала и только наблюдала за выражением его  лица,
застывшего в каком-то холодном исступлении - он, казалось,  чувствовал  себя
участником событий, развертывавшихся на  сцене.  Что-то  от  его  настроения
передалось и ей; когда представление окончилось, ома дрожала от возбуждения.
Выбираясь из толпы, они потеряли остальных.
     - Пойдемте к станции по этой тропинке, - оказала Кристиан. - Так ближе.
     Тропинка шла немного в гору; по обочине  луга  вился  ручеек,  а  живая
изгородь была усыпана цветами шиповника. Кристиан застенчиво поглядывала  на
художника. С первой их встречи на дамбе ее не  переставали  обуревать  новые
мысли. Этот иностранец с решительным выражением лица, настойчивым взглядом и
неиссякаемой энергией вызывал у нее незнакомое чувство; в  словах  его  было
именно  то,  что  она  думала,  но  не  могла  выразить.  У   перелаза   она
посторонилась, чтобы пропустить чумазых и лохматых  крестьянских  мальчишек,
которые прошли мимо, напевая и насвистывая.
     - Когда-то я был таким же, как эти мальчишки, - оказал Гарц.
     Кристиан быстро обернулась к нему.
     - Так вот почему эта пьеса увлекла вас!
     - Там, наверху, моя родина. Я родился в горах. Я  пас  коров,  спал  на
копнах сена, а зимой рубил лес. В деревне меня обычно называли  бездельником
и "паршивой овцой".
     - Почему?
     - Да, почему? Я работал  не  меньше  других.  Но  мне  хотелось  удрать
оттуда. Как вы думаете, мог бы я остаться там на всю жизнь?
     У Кристиан загорелись глаза.
     - Если люди не понимают, чего ты хочешь, то они  всегда  называют  тебя
бездельником, - бормотал Гарц.
     - Но вы же добились своего, несмотря ни на что, - сказала Кристиан.
     Для нее самой решиться на что-нибудь и довести дело до конца было очень
трудно. Когда-то она рассказывала Грете сказки собственного сочинения, и та,
всегда инстинктивно стремившаяся к определенности,  бывало,  спрашивала:  "А
что было дальше, Крис? Доскажи мне все сегодня!" Но Кристиан не  могла.  Она
была мечтательна, мысли  ее  были  глубокими  и  смутными.  Чем  бы  она  ни
занималась: вязала ли, писала ли стихи или рисовала, - все получалось у  нее
по-своему прелестно, и всегда не то, что  задумано.  Николас  Трефри  как-то
сказал о ней: "Если Крис возьмется делать шляпу, то у нее  может  получиться
покров для алтаря или еще что-нибудь, но только не шляпа". Она  инстинктивно
стремилась понять скрытый смысл вещей, и на это уходило все ее время.  Самое
себя она знала лучше, чем большинство девушек в девятнадцать лет, но в  этом
был повинен ее разум, а не чувства. В той тепличной  обстановке,  в  которой
она жила, ей не приходилось волноваться, если не считать тех редких случаев,
когда у нее бывали вспышки гнева ("истерики", как окрестил их старый Николас
Трефри) при виде того, что она считала низким и несправедливым.
     - Если бы я была мужчиной, - сказала Кристиан,  -  и  собиралась  стать
великим, я предпочла бы начать с самой первой ступеньки, как вы.
     - Да, - быстро ответил Гарц, - надо испытать и понять все.
     Она и не заметила, что он воспринял, как должное, ее слова о  том,  что
он собирается стать