---------------------------------------------------------------
     © Copyright Фердинанд Эртель "Weit war der Weg zurueck"
     © Copyright Кира Немировская(Verlotski(a)web.de), перевод с немецкого
     Date: 06 Jul 2006
---------------------------------------------------------------

     История побега из плена,
     рассказанная по записям
     Теодора Хендрикса



     Однажды я случайно разговорилась  с пожилым немцем. Узнав, что я
из России, он рассказал, что был участником войны 1941-1945 годов.
В самом конце войны он был взят в плен и отправлен на Украину, в
лагерь для военнопленных . В апреле 1946 года Теодор Хендрикс --
так зовут этого человека -- бежал из лагеря на родину. Три тысячи
километров преодолел он, не зная языка, без документов, без денег.
     По воспоминаниям Хендрикса журналист из Дюссельдорфа Фердинанд
Эртель написал книгу. Перевод этой книги я предлагаю читателю.

     Кира Немировская










     Прообразом Петера Шмица, с которым главный герой книги бежал из
плена, послужил Жан Шмиц из Шпих-Тройсдорф. Во время побега он
дал обет:  в случае благополучного возвращения на  родину трижды
совершить паломничество к святым местам, приняв участие в
традиционном пешем марше паломников  от городка Порц- Урбах
близ Кельна до Вальдюрна в Оденвальде, совершаемом ежегодно вот
уже свыше трехсот лет.
     В 1983 году в возрасте 77 лет Жан Шмиц в качестве первого брата-
мастера "Братства крови Христовой" в Порц- Урбахе в 35-й раз
возглавил пеший марш паломников, который ежегодно начинается в
первый вторник после Пасхи и продолжается семь дней. Расстояние
до цели составляло около 260 километров.
     В 1983 году в этом традиционном паломничестве приняло участие 388
человек. В числе паломников был товарищ Жана Шмица по побегу из
России. Это был Теодор Хендрикс  - в книге Тео Хенн -- из города
Бохум, в первый раз принявший участие в этом нелегком пути и
познавший в этом пути радость единения с Богом.


     Самым скверным было отсутствие курева. Так, во всяком случае, считал папаша
Хенн. Ему исполнилось пятьдесят лет, но выглядел он на добрый десяток старше.
Это был человек  с широким добродушным лицом  и темными глазами, с
неизменной дочерна прокуренной трубкой в  правом углу рта. Табака чаще всего в
трубке не было -- да и где было найти табак в Германии тогда, в 1946-м?
Собственно говоря, Германии как таковой уже  не было, были только четыре
оккупационные зоны:  британская, американская, французская и русская. Папаша
Хенн жил в Рурской области, относящейся к британской зоне . Впрочем, было
безразлично, в какой зоне живешь:  табака для немцев не было нигде. А той
малости, которую официально можно было купить за марки, едва хватало на пару
трубок.
     Июнь в Оберхаузене выдался  безоблачным  и  теплым.  Таким же безоблачным и
теплым был и этот июньский вечер.  Папаша Хенн  сидел на расшатанной
скамейке у своего маленького домика, в котором прожил  уже больше двадцати
лет. По соседству находился угольный карьер,  и поэтому стены дома были
черными от угольной пыли. Одна из стен была в трещинах -- во время войны
недалеко от дома разорвалась бомба.
     Длинным ножом для резки хлеба, с неизменной трубкой в углу рта папаша Хенн
резал на длинные полосы высушенные  табачные листья. Он вырастил этот табак
в своем садике --все-таки курево! Табак еще не совсем готов -- листья малы и не
высохли как следует. Когда куришь такой табак, он горьковат на вкус, да и для
здоровья не слишком полезен.  Все это огорчало папашу  Хенна,  но не помирать
же из-за этого!
     Гораздо больше в этот вечер огорчало его поведение жены. За последние
полчаса Анна  по меньшей мере раз десять  выходила из дома во двор. Постояв
немного, она снова исчезала в дверях.
     "Что это на тебя нашло?" - недовольно спросил папаша Хенн. -- "Ты целый день
словно не в себе!"
     Анна испуганно остановилась.  Она была мала ростом,  выглядела истощенной. У
нее были густые, светлые,  гладко зачесанные назад волосы... Из-за малого роста
и худобы она казалась моложе мужа. В ее глазах затаилось беспокойство.
"Знаешь..." -  она замолчала, не в силах продолжать дальше.
"Тео?" - папаша Хенн продолжал сворачивать и разрезать табачные листья.
Анна кивнула. Их сын Тео пропал без вести. Последнее известие о нем родители
получили незадолго до конца войны. В письме сообщалось, что Тео ранен и
находится в Чехословакии.
     "На что ты надеешься? Тео больше нет, он  умер!"  Папаша  Хенн упорно резал
табачные листья.
     Изо дня в день продолжалось одно и то же.  Мать не верила в смерть сына.
"Миллионы немцев в русском плену, они не могут дать знать о себе", - без конца
уверяла она мужа. На что Хенн рассудительно отвечал одно и то же: " Даже  если
он и попал в Сибирь  живым, мы его больше никогда не увидим! Он там подохнет
     -- ведь русским не нужны раненые и больные!"
     Анна устало опустилась  на край скамейки. Наконец она заговорила, обращаясь
не к мужу, а к самой себе: "Тео в опасности.  Вот уже несколько дней".
Хенн отложил нож  в сторону. Безмолвно взглянул на жену. Его охватил страх.
Страх за нее, Анну.
     "Я чувствую это. Я все время чувствую это. Тео в опасности."
"Она бредит!" -  обеспокоено подумал Хенн.  Помедлив, он вынул изо рта трубку,
положил руку на плечо жены. Анна подняла голову, отсутствующим взглядом
посмотрела на мужа. "Отец, я знаю, ты мне не веришь. Но у меня предчувствие.
Это  вовсе не фантазии и не какие-то ощущения. Просто я знаю.  Даже если это --
за тысячи километров отсюда. Говорят, такое бывает между мужем и женой. А что
между матерью и сыном может быть такое, -  уж в этом-то я уверена!"
Она замолчала. Хенн снял руку с плеча жены. Он больше не понимал ее. Или
еще  не понимал. ..
     "Тео жив", - упорно повторяла Анна. - "Я знаю это. Я это всегда знала. И он
вернется. Но сейчас он находится в опасности,  в большой опасности!"
Издалека донесся гудок проходящего поезда.  День угас. Постепенно стемнело.
Папаша Хенн не спеша набил трубку  нарезанными табачными листьями. Одну за
другой зажигал он спички, пытаясь  разжечь трубку. Но плохо высушенный  табак
не загорался.
     "Анна", -- сказал Хенн, теряя терпение. -- "Пойми же, наконец, - Тео  не вернется.
Смирись с этим, иначе с ума сойдешь". Вот досада -- и третья спичка погасла! --
"Он мертв".
     Анна молча поднялась, ушла в дом.
Но Тео Хенн был жив. И находился в опасности где-то на Балканах, за много
километров от Рурской области.



     "Здешние горы похожи на Альпы близ Гренобля", - сказал  Пьер.  Он сидел на
ступенях деревянного барака.  Лагерь, на территории которого находился барак,
был обнесен колючей проволокой.  По  углам забора на вышках стояли
вооруженные часовые.
     "Но мы же в Румынии, и это не Альпы, а Карпаты", - поддержал беседу сидящий
рядом с Пьером Жак. Он годился своему собеседнику в отцы -- ему было уже
пятьдесят, а Пьеру -- едва за двадцать. У Пьера были черные как  смоль волосы,
узкое лицо, беспокойный, колючий взгляд. Характер у него был вспыльчивый.
Стоял июнь  сорок шестого.  Нещадно жгло послеполуденное солнце. Вокруг -- ни
деревца,   ни  кустика.  Укрыться от палящих солнечных лучей можно было только
в бараке.  Барак же кишел клопами и другими паразитами. Поэтому обитатели
барака, несмотря на изнуряющую жару, избегали оставаться в нем.
Население лагеря было пестрым -  французы, бельгийцы, голландцы, чехи,
хорваты, югославы.  Все  эти люди во время войны были на принудительных
работах в Германии и теперь надеялись вернуться в родные края.  Но русские не
спешили отпускать их,  переводили из лагеря в лагерь, хотя вроде бы каждый раз
поближе к дому. Теперь они  находились в Румынии, недалеко от маленького
городка в предгорьях Карпат.
     Сидя на ступенях барака, Жак жевал какой-то стебелек. Ему постоянно хотелось
есть. Чтобы как-то заглушить чувство голода, он постоянно жевал  то травинку, то
соломинку. Внезапно он перестал жевать и вынул стебелек изо рта.
"Смотрите, опять кого-то привели!" Он кивком указал на лагерные ворота.  Пьер,
прищурившись, повернул голову и увидел небольшую колонну     людей. Впереди
колонны шел  русский солдат с  автоматом на плече. За ним нестройным шагом
шли мужчины,  одетые в изношенные гимнастерки и грязные брюки. Каждый  нес
за плечами или в руке маленький узелок -- то немногое, что у него было.
"Теперь в бараке будет еще теснее", - недовольно проворчал  Пьер. -- "Да и еды
на каждого меньше придется".
     Жак сорвал новый стебелек и сунул его в рот. "Опять ты со своим нытьем, Пьер!
Может  быть, среди этих людей есть земляки!"
     Солдат остановил колонну перед бараком, в котором размещалась комендатура.
"Теперь их допросят и внесут в общий список.  Интересно, в который раз это с
ними проделывают?" Пьер поднялся со ступеньки и не спеша подошел ко вновь
прибывшим. "Да здравствует свобода!"  - обратился он к ним по-французски.
Пьеру хотелось пошутить, но его приветствие прозвучало издевательски. Жак
тоже подошел поближе: "Посмотрим, нет ли тут знакомых?" Два солдата вынесли
из барака стол и поставили у входа.
     "В комендатуру они никого не пускают" - проворчал  Пьер. -- "Боятся, как бы им
клопов и блох не затащили". Увидев, как из барака вышел офицер и уселся за
стол, он презрительно сплюнул.
     "Смотри, доплюешься!" - предупредил приятеля Жак. Постепенно к столу стали
подходить другие обитатели бараков. Они с любопытством следили за допросом
новичков. Это было единственным лагерным развлечением. Новички по одному
выходили из колонны и подходили к сидящему за столом офицеру. "Фамилия?" -
на ломаном французском спрашивал офицер.-  "Когда и где родился? Женат?
Дети есть?  Имя отца и матери? В армии служил по призыву или добровольно?
Служил ли в войсках СС?" Монотонным, скучным голосом  офицер  задавал
стандартные, заученные вопросы. Так же монотонно и заученно, не выказывая
волнения, новоприбывшие отвечали на вопросы. Их уже столько раз
допрашивали, столько раз вносили в разные списки! Они никогда не знали, зачем
это делается. Может быть, обычная, рутинная процедура, а может, хотят кого-то
отсеять?  Последнее с ними проделывали уже несколько раз. И если выяснялось,
что кто-то служил в войсках СС -- все равно, добровольно  или в порядке воинской
повинности, тут же транспортировали обратно  в Россию, в лагерь для
военнопленных. Дальше могли идти рожденные в других странах, кроме
Германии, и те, кто изначально имел  иностранное гражданство. Произошел отсев
и на этот раз.  Уже в начале допроса были отобраны пленные, имевшие отцов-
иностранцев. Однако никто не знал, хорошо это или плохо. "Имя?" "Пауль
Фюрстенбергер". Человек, назвавшийся Паулем Фюрстенбергером,  был коротко
острижен. Одет он был в  телогрейку, ноги были обуты  в спортивные туфли.
Однако это не слишком бросалось в глаза -  очень немногие пленные носили
обычную обувь. "Двадцать восемь лет, женат, двое детей", - отвечал
Фюрстенбергер на вопросы офицера. Он был среднего роста, коренастый. Взгляд
его светлоголубых глаз был настороженным, черты лица говорили о твердом,
решительном характере.  Фюрстенбергер выглядел моложе своих лет. Несмотря
на то, что  он был коротко острижен,  в нем можно было угадать блондина. "Место
рождения?" "Хюнинген". "Где?" - переспросил офицер. В первое мгновение
Фюрстенбергер не понял, почему офицер повторил вопрос. Затем догадался --
офицера насторожила его немецкая  фамилия и по-немецки звучащее название
места рождения."Хюнинген -- это в Эльзасе, во Франции", - уточнил
Фюрстенбергер. Ответ удовлетворил офицера. На следующие вопросы
Фюрстенбергер отвечал спокойно, с бесстрастным выражением лица. Отец
француз, мать немка. Вырос  у родственников в Германии. В 1941 году после
оккупации Франции немецкими войсками привлекался к  трудовой повинности. В
1945 году был в Берлине взят в плен русскими, был ошибочно принят за
немецкого солдата и отправлен в лагерь для военнопленных в город Макеевка.
При слове "ошибочно" офицер оторвал глаза от своих бумаг. Усмехнувшись,
взглянул на пленного. Однако тот спокойно встретил недоверчивый взгляд и с
невозмутимым видом пояснил: "Ошибка была сразу же обнаружена при
регистрации в  лагере для военнопленных в Макеевке. Поэтому военное
начальство распорядилось отправить меня  как француза, привлекавшегося  к
принудительным работам, на родину". Кивком головы офицер приказал
Фюрстенбергеру отойти налево, затем крикнул: "Следующий!" Фюрстенбергер
отошел к группе стоящих слева пленных. Пьер слушал показания новичка с
возрастающим интересом -- название "Хюнинген" было ему знакомо. "Послушай,
Жак", - обратился он к приятелю. -- "Я хочу потолковать с этим парнем". "С кем?"
     - равнодушно спросил Жак, продолжая жевать травинку. Да с этим вот, которого
только что допросили. Может, я его знаю -  ведь Хюнинген совсем недалеко от
моей деревни!" "Чудно было бы здесь, за тысячи километров от дома,
повстречать земляка!" Жак с любопытством посмотрел на товарища.  "Только вот
что", - начал было Пьер, но вдруг  замолчал и стал очень внимательно
разглядывать новичка. Но тот повернулся к Пьеру спиной. "Что только?" -
спросил Жак. "Я знаю всех парней моего возраста, которые в Хюнингене жили, но
этого и в  глаза не видал! Что-то здесь не так!" "Может, он еще раньше уехал из
Хюнингена. А может, сильно изменился. Мы все сильно изменились", -
рассудительно отозвался Жак. "Наверное, тут какой-то обман. Я знаю
Фюрстенбергов из Хюнингена -- нет у них никакого сына!" - упорствовал Пьер.
"Ты можешь сам его спросить", - посоветовал приятелю Жак.
"Я так и сделаю". Пьер плотно сжал губы. "Я чувствую -- этот человек не тот, за
которого себя выдает".
     "А если и так?" Жак не понимал, из-за чего разволновался его молодой товарищ.
     - "Ты хочешь на него донести?"
     Об этом Пьер еще не успел подумать.  Но на вопрос Жака ответил с внезапной
злобой в голосе: "А если это немец, нацистская свинья?"
     После допроса новоприбывших развели по баракам. Пьер проследил,  в какой
барак зашел этот стриженый из Хюнингена. Ему бросилось в глаза, что новичок
держится в стороне от остальных.
     Фюрстенбергер всегда держался в стороне, но, впрочем, никто не обращал на это
внимания. В плену каждый думал о себе самом, судьба остальных никого не
заботила. Однако у Пауля Фюрстенбергера были основания для осторожности.
Его настоящее имя было Тео Хенн. И родился он вовсе не в эльзасском
Хюнингене. Он был беглым немецким военнопленным, который по чужим именем,
выдав себя за француза, хотел вырваться из плена...

     Каждое утро в восемь часов в лагере для военнопленных начиналась перекличка.
"Стоять смирно!" - приказал пленный немецкий офицер, отвечавший за
перекличку.  Пауль Фюрстенбергер обычно становился в третьей шеренге. Он и
здесь старался быть незаметным, не бросаться в глаза. Держаться незаметно!
Это было девизом для большинства пленных. В годы войны тем же желанием
были одержимы многие солдаты. Выжить!  Быть незаметным для того, чтобы
выжить! Занятый своими мыслями, Фюрстенбергер не заметил, что рядом с ним
стоял молодой француз по имени Пьер.
     Немецкий офицер доложил русскому коменданту  лагеря, что пленные построены.
Комендант пересчитал пленных и сверил их количество со списком.
Одновременно вдоль шеренги шел русский солдат, следящий за тем, чтобы никто
не выкрикнул два числа  - таким способом можно было скрыть отсутствие беглеца.
"К дальнейшей отправке  должны приготовиться следующие", - немецкий офицер
начал читать распоряжение коменданта лагеря. Пленные слушали, затаив
дыхание. Дальнейшая отправка! Это было самым сокровенным желанием
каждого. Долгие недели и даже месяцы пленные ждали этого. Никто не знал
заранее, кого из них включат в этот заветный список.
     Пауль Фюрстенбергер слушал текст распоряжения не слишком внимательно --
вряд ли он будет в списке названных, ведь он только вчера прибыл в лагерь!
Внезапно он насторожился, услышав слова офицера: "Младший врач Шолль!"
От шеренги офицеров, построенных отдельно от остальных пленных, отделился
высокий, худой человек в очках, со шрамом на лице. Фюрстенбергер хорошо знал
этого человека. Даже слишком хорошо. Он знал, что Шолль не был ни младшим
врачом, ни французом. Родителей-французов у него тоже не было. Как и
Фюрстенбергер, он дал о себе ложные сведения. Но это не объединило их.
Напротив, каждый из них настороженно, даже неприязненно относился к другому
     -- ведь в случае опасности  один мог выдать другого, чтобы спасти себя...
Вдруг Хенн невольно вздрогнул -- он услышал, как офицер выкрикнул его
фамилию. Офицер уже дважды вызывал его. "Фюрстенбергер!" - "Здесь!" Хенн
стремительно выступил из шеренги. От волнения у него перехватило дыхание.
Вот повезло! Он и не рассчитывал на такое неожиданное счастье!
Ведь в этом лагере он и пробыл-то всего один день! А вдруг и дальше все
сложится удачно! Нервы его были до предела натянуты.
     От волнения Хенн не заметил, что кроме него и Шолля, к дальнейшей отправке
должен был приготовиться и Пьер.
     Но молодой француз внимательно следил за коротко остриженным пленным. Он
просто не спускал с него глаз. Обоих -- и Хенна, и Пьера -- отправляли в один и тот
же лагерь. Однако Пьер решил -- если представится возможность, задержать
новичка здесь, в этом лагере, и разоблачить.
     "Ровно в десять названным лицам следует получить одежду в бараке С", - сказал
в заключение немецкий офицер. Это был хороший знак. У пленных затеплилась
надежда, что на этот раз их отправят домой.
     В бараке С было всего две комнаты. В углу одной из них стопками были сложены
брюки, куртки, солдатские гимнастерки. В другой комнате громоздилась груда
разнообразной обуви всех размеров.
     Пленные сначала должны были по одному входить в первую комнату, где русский
солдат выдавал каждому брюки, куртку или гимнастерку.  В другой комнате
пленные должны были переодеться, а старую одежду бросить в угол. Тео Хенну
повезло. Ему досталась итальянская летная куртка, по всей вероятности,
трофейная. Куртка сносно сидела на нем. Непривычными были только
заканчивающиеся у щиколоток брюки -- обычная одежда румынских крестьян. "В
такой одежде, пожалуй, даже безопасней будет", - подумал Хенн, переодеваясь.
С тех пор как шестьдесят дней назад Хенн бежал из лагеря для военнопленных в
Макеевке, он много раз убеждался в том, как могут помочь такие, казалось бы,
незначительные вещи.
     Теперь он ожидал отправки из лагеря. Предстоящее событие было вполне
законным, разрешенным комендатурой лагеря. Но в глубине души Хенн
чувствовал -- его ожидают новые опасности. Поэтому он постоянно обдумывал
новые варианты дальнейших побегов. Эти мысли приходили в голову помимо его
воли. Он просто не мог больше думать ни о чем другом. Его преследовали
воспоминания  о времени, прожитом в макеевском лагере для военнопленных.
Это было время, наполненное отчаянием, отупляющей безнадежностью,
постоянным чувством голода. Тогда, в лагере, Хенн твердо решил -- нужно
бежать!  И ему удалось это сделать. Но чем ближе была желанная цель -- родной
дом и свобода, тем сильнее нарастало в нем внутреннее напряжение. Малейшая
неосторожность могла выдать его. Хенн не догадывался, что кто-то уже
подозревает его.
     Переодевшись, Хенн направился в другую комнату, чтобы выбрать обувь. В узком
дверном проходе он внезапно столкнулся с кем-то. В полутьме он почувствовал
на себе  пристальный, изучающий взгляд. У Хенна похолодело внутри. Теперь он
мог разглядеть этого человека -- тот показался Хенну довольно молодым. Это был
Пьер. В его пристальном взгляде Хенн явственно ощутил скрытую угрозу.
Предчувствие опасности охватило его с новой силой. Хенн никак не мог
вспомнить, встречал ли он этого человека раньше. Наверное, этот парень где-то
видел его. А может быть, он что-то знает...
     Хенн резко повернулся и быстро вошел в комнату, где выдавали обувь. Сердце
его колотилось. Его охватила нервная дрожь -- он же был бежавшим из лагеря
немецким военнопленным, бесправным, скрывшимся под чужим именем...
Он понимал: в любой момент, быть может,  снова придется бежать, спасая свою
жизнь. Значит, ему нужна прочная обувь. В сваленной углу куче обуви он искал
крепкие ботинки на шнуровке. Бежав из макеевского лагеря, он добрую сотню
километров прошагал в резиновых галошах, сквозь тонкую подошву которых он
чувствовал каждый камешек, каждую выбоину дороги. Это было просто
мучительно. Но это не останавливало Хенна. Всем его существом владело
единственное желание -- убежать, спастись...
     Парной обуви найти так и не удалось. Однако Хенн все же  подобрал пару
подходящих кожаных ботинок  - один на правую, другой на левую ногу. Правда,
эти ботинки были разного цвета, но это совершенно не заботило Хенна. Главное --
на ногах были не хлипкие резиновые калоши, а крепкие кожаные ботинки -- в них
он чувствовал себя гораздо увереннее.
     Выйдя из барака, Хенн сразу же увидел давешнего незнакомца.  Он почувствовал
     -- этот парень ждал его, чтобы поговорить.  Стараясь казаться невозмутимым,
Хенн медленно подошел к нему.
     Пьер был готов к любому повороту событий. "Если этот подозрительный тип
выйдет из барака и, увидев меня, свернет в сторону, значит, дело здесь
наверняка нечисто" - размышлял он. От Пьера не укрылось выражение короткого
замешательства, которое отразилось на лице новичка, когда тот увидел его,
выйдя из барака. Когда же Хенн спокойно и безбоязненно подошел к Пьеру, того
снова охватила неуверенность. Но он быстро взял себя в руки и заговорил:
"Сдается мне, приятель, что ты здесь только со вчерашнего дня?"
Хенн в замешательстве остановился: этот незнакомый парень обратился к нему
по-немецки! Хотя говорил с заметным французским акцентом. Неужели он что-то
заподозрил? Помедлив мгновение, Хенн тоже ответил по-немецки: "Да, а что?"
Но у Пьера был уже заготовлен продуманный план. Он не будет задавать прямых
вопросов этому Фюрстенбергеру. Он заговорит с ним о чем-нибудь другом. О том,
откуда новичок родом, Пьер спросит его вскользь, как бы невзначай. "Не найдется
ли у тебя закурить?" - бесхитростным тоном начал Пьер. И не дожидаясь ответа,
пояснил: "Здесь уже восемь дней курева не выдают".
     "Сожалею". Хенн покачал головой. "Я сам уже много дней без табака".
Внезапно Пьеру в голову пришел провокационный вопрос, и он без промедления
начал: "Я  бы все отдал за черный табак, который курил дома".
"Черный табак?" - переспросил Хенн. В голосе Пьера он уловил что-то,
насторожившее его. Неужели он уже чем-то выдал себя? Дома, в Германии,
черного табака и в помине не бывало, но Хенн догадался -- французы
предпочитают именно черный. Поэтому он быстро ответил: "Я курил восточные
сорта, черный табак мне никогда не нравился".
     Пьер слушал, нервно покусывая губы. Этот тип совсем не так прост! "Да,
конечно", - небрежно обронил он. -- "С тех пор как наци затеяли эту подлую
войну, приходится курить что придется!"
     Тео Хенн молча ждал, какой оборот примет эта беседа. Но Пьер неожиданно
перевел разговор в другое русло. "Кстати, приятель, меня зовут Пьер. Пьер
Шаму. А тебя как?"  "Фюрстенбергер", - сквозь зубы пробормотал Хенн. -- "Пауль
Фюрстенбергер".
     "Из Парижа?" Вопрос был явно невпопад -- внутреннее напряжение Пьера росло
с каждой секундой.
     "Он что-то знает или о чем-то догадывается", - думал Хенн. Нужно попытаться
превратить этот разговор в обычную беседу двух пленных -- откуда родом, есть ли
семья, кем работал и все такое. И держаться по возможности увереннее.
Он должен был догадаться еще раньше: чем дальше от России, тем сложнее
скрываться под чужим именем. В русском лагере было относительно легко выдать
себя за эльзасца, за иностранца, привлекавшегося к принудительным работам в
Германии. Вначале Хенна удивляло, как легко ему удавалось это. Никаких
угрызений совести он не испытывал, считал, что поступает правильно -- ведь он
хотел спастись, выжить, вернуться домой.
     Теперь его больше всего беспокоил вопрос -- может быть, кто-то узнал правду о
нем и хочет разоблачить его. Здесь, в румынском лагере, французов было
больше остальных, и опасность разоблачения была очень велика. Нужно быть
осторожным. Предельно осторожным.
     "Нет, не из Парижа. Я родом из Эльзаса. Из Хюненгена".
Глаза Пьера вспыхнули. Неужели этот Фюрстенбергер и в самом деле такой
смельчак? Пьер пристально посмотрел на собеседника. "Странно, что в
Хюнингене я не встречал тебя раньше. Сам-то я из Сен-Луи, это совсем рядом с
Хюненгеном. Поэтому в Хюнингене я всех очень хорошо знаю". В голосе
молодого француза звучала скрытая угроза.
     Хенн почувствовал опасность, исходящую от его нового знакомого, однако вполне
правдоподобно объяснил тому:  "Да ты и не можешь меня помнить -- я там почти
не жил! До войны я жил у родичей в Германии. Там и вырос. Моя мать немка".
Такого ответа Пьер не ожидал. Может, его подозрения необоснованны? Молодой
француз лихорадочно соображал. Продолжать расспрашивать Фюрстенбергера
об общих знакомых было бессмысленно. На все вопросы он опять ответит: никого,
мол, не знаю, из Хюнингена уехал очень давно, еще мальчишкой. Проверять его
дальше не имеет смысла. А доказательств у Пьера -- никаких.
"Так ты теперь в Хюнинген хочешь податься? У тебя там, наверное, родня!" - еще
раз повторил свою попытку Пьер.
     В голосе нового знакомого Хенн почувствовал неуверенность. "Сначала я хочу в
Базель. В сорок четвертом моя мать переехала туда к знакомым, там
безопасней".
     "В Базель?" Пьер упорно пытался поймать Хенна на чем-нибудь. Его снова
охватило сомнение -- слишком уж уверенно держится этот Фюрстенбергер. То, что
новичок рассказывал о себе, хотя и не вызывало подозрений, но выглядело
довольно запутанным.
     "Ну да, в Базель!" - сухо ответил Хенн. Он дал своему собеседнику
почувствовать, что эти назойливые расспросы неприятны ему и даже кажутся
подозрительными.
     "Из него больше ничего не вытянешь", - решил Пьер. --"Пусть этот парень
воображает, что я ему поверил. А если почувствует что-то неладное, попробую
рассеять его опасения".
     "Ты, наверное, думаешь, - я тебя расспрашиваю обо всем потому, что не верю
тебе. Редко случается, когда люди из соседних деревень друг друга не знают,
правда ведь? Я и в самом деле какое-то время думал про тебя -- этот парень
убежал, небось, из плена и под чужим именем прячется".
     "У вас у всех тут не в порядке нервы", - лаконично ответил Хенн.
"Ну, пока. Увидимся в следующем лагере". Многозначительно кивнув, Пьер
неторопливо направился к своему бараку. Хенн чувствовал -- новый знакомый все
еще подозревает его. Тут надо держать ухо востро, пожалуй, еще больше, чем
прежде.

     Следующий лагерь оказался недалеко -- примерно в восьми километрах от
прежнего. Пленные дошли до него за пару часов. Уже по пути к новому месту все
заметили -- охрана совсем не такая бдительная, как раньше. Снова вспыхнула
надежда на скорое освобождение. Она стала еще сильнее, как только пленные
достигли лагеря.
     Новый лагерь не был похож на обычный лагерь для военнопленных. Окружавшая
лагерь стена была невысока -- метра два, не выше. Колючей проволоки тоже не
было. Не было и сторожевых вышек по углам. Только у ворот стоял русский
часовой.
     Территория лагеря была довольно большой. На ней, поодаль друг от друга,
стояли шесть небольших обветшавших кирпичных домов. Это были помещения
для пленных. Комендатура лагеря располагалась в доме у ворот.
В этот теплый летний вечер темнота наступила как-то особенно быстро. Хенн с
облегчением заметил, что мнимый младший врач Шолль был расквартирован в
другом доме. Немного беспокоило, что этот молодой француз оказался в одном
доме с ним. Вот привязался, прилип, словно репей! К счастью, Пьер нашел себе
место в другой комнате. Лежащий на соседней с Хенном койке пленный зажег
свечу. Комната осветилась.
     "Ты что-то ищешь?" - крикнул в полутьме кто-то.
"Я уже нашел!" - прозвучал раздраженный ответ. Говоривший поднялся и встал в
позу. "Друзья", - объявил он с наигранной серьезностью. "Я хочу сообщить вам
радостное известие: кроме нас, здесь обитает еще кто-то. Это клопы, блохи и
компания. Кто желает спать спокойно, может присоединиться ко мне и ночевать
под открытым небом".
     Последние слова оратора были встречены взрывом грубого хохота и руганью.
Однако почти все, прихватив с собой свои узелки, высыпали наружу. Ночевка под
открытым небом была для этих людей обычным делом. Тео Хенн устроился под
деревом, в стороне от остальных. Свернув куртку, он положил ее под голову.
Ничто не нарушало мирной тишины ночи. На горизонте причудливой темной
громадой возвышались Карпаты.
     "Мир!" - подумалось Хенну. Когда же наконец наступит мир и между людьми?
Война окончилась, но мира все еще не было. Люди все еще оставались врагами.
Только не надо отчаиваться! Надо уповать на Бога. Бог не оставит его.  И на
войне, и в лагере для военнопленных, и по дороге сюда эта вера поддерживала
Хенна, давала ему новые силы. Он знал: при кажущейся бессмысленности
происходящего все имеет скрытый смысл, все -- от Бога. Только вера в Высший
разум может поддержать людей при любой опасности, в любых невзгодах.
Хенн закрыл глаза.

     Выйдя вместе со всеми, Пьер потерял Хенна из виду. И теперь не спеша ходил по
территории лагеря, напряженно вглядываясь в темноту. Он хотел отыскать
Фюрстенбергера среди устроившихся на ночлег пленных. После разговора с ним
Пьер все время ломал голову над тем, как разоблачить этого чужака.
Наконец он увидел Фюрстенбергера, в одиночестве лежащего под деревом. Он
остановился в нерешительности. Что же делать дальше? Может, снова
поговорить с этим парнем? Нет, пожалуй, не стоит -- бесполезно. А что если
рассказать о своих подозрениях коменданту лагеря? Русские должны снова
допросить Фюрстенбергера. Чем дольше Пьер размышлял, тем больше приходил
к убеждению: только новый допрос позволит докопаться до истины. Он медленно
повернул обратно и пошел по направлению к дому, в котором располагалась
комендатура лагеря.
     Окна комендатуры были освещены. Пьер осторожно заглянул внутрь: за столом,
освещенном керосиновой лампой, трое русских играли в карты. "Видать, у русских
тоже нет электричества!" - подумал Пьер. -- "Зато клопы наверняка не водятся".
Пьер осторожно постучал в окно. Русские прервали игру, прислушались. "Ну кто
там еще?" - недовольно спросил один из игравших. "Сейчас посмотрю", - ответил
другой. Он вышел в коридор, слегка приоткрыл наружную дверь. У дверей стоял
какой-то пленный. Это был Пьер.
     "Мне нужно поговорить с комендантом!" - прошептал молодой француз.
"Завтра поговоришь", - грубо ответил русский.
     "Дело срочное".
"Какое там еще срочное? Ничего срочного у тебя не может быть. А ну,
проваливай!" Русский уже хотел захлопнуть дверь.
     "Один из пленных, которые пришли сегодня в лагерь -- немецкий солдат".
Русский озадаченно посмотрел на Пьера. Немец? Нужно доложить об этом
коменданту.
     "Подожди здесь!" - приказал он молодому французу и скрылся в глубине дома.
Пьер украдкой огляделся -- вдруг кто-нибудь наблюдает за ним? Когда же наконец
появится комендант?
     "Ну, где немец?"
Пьер вздрогнул от внезапно прозвучавшего вопроса. Занятый своими мыслями,
он не услышал, как дверь комендатуры снова отворилась. На пороге выросла
фигура коменданта.
     "Здесь, в лагере. Его фамилия Фюрстенбергер. Он сказал, что родом из
Хюнингена, из Эльзаса. Это неправда".
     "Откуда ты знаешь?"
"Я сам из этих краев. Наша деревня находится по соседству с Хюнингеном. Я
каждого там знаю. Но Фюрстенбергера я там никогда не видал".
С минуту комендант молча глядел на Пьера. "Доносчик", - с презрением подумал
он. -- "Среди пленных такое не редкость. Все они заботятся только о своей
шкуре".
     "Ну хорошо. Завтра я все проверю". Комендант резко захлопнул дверь. К чему
такая спешка? Все равно этот немец никуда не денется. И потом - достаточно
часто подобные обвинения не подтверждаются.
     Пьер в раздумье стоял перед захлопнувшейся дверью. Значит, комендант хочет
допросить Фюрстенбергера завтра. Этот русский ничего не понял - завтра может
быть уже поздно!
     Раздосадованный, Пьер повернул обратно. А может, комендант прав, - завтра
еще будет время. Но все равно - он, Пьер, поступил правильно. О своих
подозрениях нужно было рассказать уже сейчас.
     Он крадучись прошел мимо дерева, под которым лежал казавшийся крепко
спящим Фюрстенбергер.
     Но Пьер не заметил, что все это время кто-то внимательно наблюдал за ним,
внимательно прислушиваясь к его разговору с комендантом.

     Однако Тео Хенн не спал. Он не мог уснуть - разговор с молодым французом не
выходил у него из головы. Что, если этот тип донесет на него русским? Тогда его
могут допросить снова. А если русские обнаружат, что он немец, что скрывается
под чужим именем? Может, лучше снова бежать? Из этого лагеря убежать
нетрудно - только через стену перелезть.
     Мнимый младший врач Шолль тоже может быть опасен. "Бежать, нужно бежать",
     - убеждал себя Хенн. Пожалуй, это было бы вернее слабой надежды вернуться
домой "официальным" путем под чужим именем.
     "Чтобы попасть домой, нужно будет пройти через Румынию, потом - через
Венгрию и Австрию", - размышлял Хенн. Его беспокоило то, что в Австрию нужно
идти через русскую оккупационную зону -- американцев и англичан Хенн не
боялся. Но ведь надо еще туда добраться! Сколько опасностей может встретиться
на пути!
     Вдруг Хенн услышал осторожные шаги. Кто-то приближался к нему.
Кто бы это мог быть? Человек остановился метрах в двух от Хенна. "Шолль!" -
узнал Хенн. Что ему нужно? Хенна охватил страх. Может, Шолль хочет выдать
его? Наверное, что-то случилось -- ведь Шолль до сих пор делал вид, что они
незнакомы.
     Хенн открыл глаза, снизу вверх вопросительно посмотрел на Шолля. Тот подошел
ближе, опустился на землю рядом с Хенном.
     "Ну как, зажила твоя рана?" - спросил он. Шолль говорил так тихо, что Хенн
сначала не расслышал вопроса. О чем это он? Но затем Тео вспомнил, что
мнимый младший врач помог ему в его первом лагере.
     "Да", - ответил он так же тихо. Он волнения и страха у него пересохло в горле. Ну
конечно же, Шолль  вскрыл нарыв и потом обрабатывал рану. Рана эта начинала
уже затягиваться. Для этого вовсе не нужно было быть врачом -- это мог сделать и
простой санитар. Но почему Шолль вспомнил об этом? Может быть, он хочет
заручиться его поддержкой?
     Однако Шолль спросил о ране только потому, что хотел напомнить Хенну о
давнем знакомстве. Хенн может довериться ему.
     Некоторое время оба молчали. Наконец Шолль решился направить разговор в
другое русло.
     "У нас нет оснований не доверять друг другу", - сказал он.- "Наоборот, нам нужно
держаться вместе. Ведь мы оба хотим выбраться отсюда, попасть домой".
Хенн все еще настороженно посмотрел на Шолля. Довериться ему или нет? А
Шолль продолжал уже немного раздраженно: "И мы скоро доберемся до дома,
если..."
     Он замолчал.
"Если что?" - насторожился Хенн.
     "Если никто нас не выдаст!"
"Выдаст?"  Хенн ощутил внезапный прилив злобы. "Как тебе это в голову
пришло? Можешь быть уверен - я не донесу на тебя! Мне совершенно
безразлично, кто ты на самом деле, как тебя зовут, куда ты хочешь попасть".
"Неужели ты думаешь, что я хочу тебя выдать?" Шолль отрицательно покачал
головой. -- "Наоборот, я хочу тебя предупредить. Ты на подозрении у одного
француза".
     "А, тот, черноволосый?"
Шолль кивнул. И рассказал, что услышал, случайно оказавшись свидетелем
разговора Пьера с комендантом лагеря. "Вот и решай теперь, что будешь делать.
Завтра русские устроят тебе перекрестный допрос!"
     Хенн наконец убедился - Шолль действительно хочет помочь ему. "Да, завтра
мне наверняка устроят еще один допрос", - согласился он. - "Если..." "Если ты
до этого не исчезнешь", - докончил его мысль Шолль.- "Конечно, это
небезопасно: без документов, без еды, через границы..."
     "Уж этого я не боюсь", - уверенно возразил Хенн. -- "Один раз я уже сделал это.
Больше тысячи километров отшагал пешком! Без документов. И без еды -- я
попрошайничал".
     Шолль удивленно уставился на собеседника: "Ты оказался здесь нелегально?"
"Именно это я и хотел сказать".
     Шолль покачал головой: Как же этот Хенн умудрился бежать через Россию? Без
помощи, без документов, без денег! Просто невероятно!
     "Конечно, ты мне не веришь", - холодно сказал Хенн. -- "Я удрал из лагеря
примерно через неделю после того, как тебя вместе с другими иностранцами
оттуда отправили. И удрал я не один, а вместе с Петером Шмицом".
"Ну как же, помню. Это тот парень в берете, он по воскресеньям варьете
изображал".
     "Да, он самый", - кивнул Хенн. -- Но потом мы друг друга потеряли. Это длинная
история..."
     Некоторое время Шолль сидел молча. Была глубокая ночь. Ничто не нарушало
тишину.
     "Мне чрезвычайно интересно -- как тебе удалось это сделать?" - наконец спросил
Шолль.
     "Ты все еще не веришь мне?" - устало отозвался Хенн.
Ночь была теплой и звездной. За эти несколько часов до рассвета Хенну нужно
было сделать выбор: или новый, более тщательный допрос, или снова побег. В
его памяти вновь ожило все перенесенное за последний год. И то, что ему
пришлось пережить, не исчезнет из его памяти, из его души ни через десять, ни
через двадцать лет.
     Началась эта история в мае 45-го, когда в Европе все рушилось, все пути вели в
никуда...


















     Европа 45-го. Рушится все. Нет ни начала, ни конца. Все пути ведут в никуда.
Война уже закончилась, но никто не знает, что обещает новый день. И обещает ли
он вообще что-нибудь.
     В Европе 1945-го нет ни границ, ни национальностей. Есть только выжившие и
погибшие в этой войне. И выжившие бредут по дорогам через разрушенные
войной страны, называвшиеся когда-то Францией, Данией, Чехословакией...
Но теперь больше не стреляют. И это уже хорошо. У выживших появилась
надежда. Еще темно, но уже виден свет в конце туннеля.

     Начало мая. Чешско-силезская граница. Утреннее солнце освещает покрытые
хвойным лесом склоны гор. По дороге медленно идет группа людей с ручной
тележкой -- мужчины, женщины, девушки. По обочинам дороги свалены в кучу
всевозможные продукты -- мешки с мукой, хлеб, кофе, коробки с крупой,
оставленные отступившими немцами, брошенные, ставшие ненужным балластом.
Выброшенные немцами продукты -- счастливая  неожиданность, манна небесная
для этих голодных, уставших от войны людей. Который год подряд люди получали
эти вещи в ничтожном количестве по продовольственным карточкам. В это
неясное, смутное время никто не знал, что сулит им завтрашний день, будут ли
они сыты. Поэтому каждый старался воспользоваться брошенным.
Cреди этих людей -- несколько немецких солдат. Грязную, потрепанную униформу
сменила такая же потрепанная гражданская одежда. Для них война уже
закончилась. Они свободны. Сейчас перед ними только одна цель, одно
стремление: домой! Несколько дней назад здесь, у чешско-силезской границы, их
догнала колонна русских танков. Немцев охватил страх, когда они увидели танки с
красными звездами на броне. Что теперь с ними будет? Может быть, им
предстоят долгие годы плена? Поэтому полной неожиданностью для них стали
слова командира танковой колонны: "Бросайте оружие! Война окончилась,
можете отправляться домой!" Неужели радость победивших была так велика, что
они хотели дать свободу им, солдатам противника? Теперь немцы могли
беспрепятственно добираться домой.
     Однако один из немецких солдат -- Тео Хенн -- почувствовал недоброе. Он не
доверял русским. И оказался прав.
     Отряд русских военных почти незаметно приблизился к группе людей,
собиравших брошенные продукты. "Русские!" - закричал кто-то. В глазах женщин
заметался страх. Мужчины с недоверием смотрели на вооруженные русских
пехотинцев.
     Однако вид русских не внушает страха. С помощью жестов и нескольких немецких
слов они дают понять -- все мужчины должны следовать за ними.
"Плен, все-таки плен!" . проносится в голове Тео Хенна. На вопросы русские не
отвечают. Один из них вместе с задержанными мужчинами направляется в
сторону деревни, в которой Хенн ночевал прошлой ночью; остальные пехотинцы
идут дальше. Оставшиеся у обочин женщины продолжают собирать брошенные
продукты.
     Маленькая группа, сопровождаемая русским солдатом, подходит к деревне. На
лугу близ деревни уже много мужчин -- вчерашние солдаты, беженцы, люди в
гражданской одежде. Мужчины разных возрастов. Самые младшие совсем
мальчишки -- лет четырнадцати-пятнадцати. И у каждого -- ничего: ни узла, ни
чемодана. В душе Тео Хенна вновь пробуждается подозрение.
Каждый из собранных на поляне строит различные предположения, но что
произойдет на самом деле, не знает никто. Проходит час за часом. Люди греются
под теплым майским солнцем, ждут. Время от времени на луг приводят новых
мужчин.
     Наконец после полудня появляется русский офицер. Вопросительно,
настороженно смотрят на него собранные на лугу мужчины. На хорошем
немецком языке русский говорит: "Не бойтесь! Вас доставят в Глац. Там всех
зарегистрируют и выдадут документы. После регистрации каждый может
отправляться домой".
     Люди слушают затаив дыхание. Напряжение их улеглось. Наконец-то свобода! Им
повезло -- война окончилась, они остались живы. В мыслях каждого --
возвращение домой. Каждый уже строит планы на будущее. И никто не
сомневается в правдивости слов русского офицера.
     Никто? Тео Хенн не разделяет всеобщего ликования. Война научила его трезво
оценивать ситуацию. Ведь еще до недавнего времени существовало правило:
если немецкие солдаты попадают в плен к русским, их ждет Сибирь. "Вряд ли
что-то изменилось", - думает Хенн.

     На южной окраине Глаца выстроились в ряд красные кирпичные здания -- новые
казармы. До мая 45-го их занимали немецкие артиллеристы. Во второй половине
того же месяца в этих казармах разместили пленных. Заняты не только казармы --
на территории лагеря в страшной тесноте сгрудились тридцать тысяч пленных.
Вокруг территории -- ограждение из колючей проволоки. Лагерь охраняют русские
солдаты с автоматами наперевес. По углам ограждения -- четыре вышки, на
каждой -- часовой.
     Доставленные в лагерь пленные быстро теряют всякую надежду. Однако никто из
пятидесяти мужчин, направлявшихся в тот солнечный майский день к лагерю, не
хотел допускать и мысли о том, что с ними может случиться что-то плохое -- ведь
их сопровождали всего три русских солдата. И автоматы эти солдаты не держали
на изготовке, а беспечно перебросили через плечо. Первые сомнения зародились
у людей лишь тогда, когда при подходе к Глацу они увидели другие колонны
пленных, сопровождаемые усиленной охраной с автоматами наперевес. Для Тео
Хенна это было лишь подтверждением его предчувствий: он, да и все остальные
еще нескоро попадут домой...
     Солнце уже скрылось за горизонтом, когда колонна из пятидесяти человек
подошла к воротам лагеря. Все устали, внутренне напряжены. Никто не
помышляет о сне. Через короткое время всех пленных распределяют по группам.
Каждая группа -- сто человек. Прибывшие размещаются на лагерной площади.
Вокруг них -- тысячи мужчин, это приводит всех в замешательство. Но еще
больше беспокоит их то, что старожилам лагеря известно о будущем нечто
другое.
     "Нас действительно только зарегистрируют, а потом можно и по домам?"
"Как же все эти тридцать тысяч смогут выбраться отсюда? Поезда почти не ходят,
дороги разрушены, мосты взорваны..."
     Тео Хенн не принимает участия в разговорах. Он много раз убеждался в том, что
все эти толки -- пустое дело. Так и свихнуться недолго. Да к тому же по пути в
Глац он повидал многое. Ему доводилось видеть, как издевались русские над
пленными, как насиловали немецких и чешских девушек. Хенн знает: русским
доверять нельзя.
     В этот вечер им не дают никакой еды. В следующие недели кормят тоже
нерегулярно. Но это еще не самое худшее, многие предусмотрительно за паслись
съестным. В этом Тео Хенну тоже повезло. Он открывает рюкзак.
Собственно говоря, это не его рюкзак. Рюкзаком Хенн владеет всего лишь день.
По пути в Глац, во время последней ночевки, рюкзак был брошен сбежавшим
немецким офицером. Тео нашел в нем короткую куртку и брюки гольф. Эти вещи
Хенну могут еще понадобиться. Когда он убежал от русских, на нем были только
армейские брюки, сапоги и рубашка. В рюкзаке Хенн нашел еще много полезных
вещей: хлеб. Консервы, но самое важное -- два пакета с глюкозой. Может
случиться, что его запасы кончатся, а русские опять оставят их без еды. Вот
тогда-то эти пакеты и пригодятся.
     Время в лагере тянется медленно, монотонно. Никаких новостей -- наступивший
день как две капли воды похож на предыдущий. Каждый вечер в семь часов --
перекличка на лагерном плацу. Это, пожалуй, единственная работа русских
офицеров. Кормят пленных редко, нерегулярно, горячей пищи не дают вообще --
только сухой паек из трофейных продуктов.
     Однако еда -- не самое важное. Пока. Пленные даже сочувствуют русским --
действительно, накормить одновременно стольких людей просто невозможно. Со
всеми лишениями они мирятся ради одного: надежды на освобождение.
Однако их надежды напрасны. Русские не спешат ни с регистрацией, ни с
освобождением. Проходит день за днем, но в жизни пленных ничего не меняется.
Зато снежным комом катятся по лагерю слухи, каждый день -- новые. Настроение
пленных ухудшается с каждым днем. И очень скоро люди, ожидающие своей
участи на огромной территории лагеря, приходят к страшной догадке: "Нас не
отпустят. Всех погонят в Россию".
     Тео Хенн всегда предполагал это. Ему было ясно с самого начала -- всех пленных
русские отправят в Россию, им нужна дешевая рабочая сила. В душе он
примирился с этим. Это даже успокаивает его. Тео Хенн твердо верит -- он
вернется домой, обязательно вернется. Хладнокровно, обдуманно взвешивает он
все варианты, все возможности побега из лагеря.
     Во время вечерней проверки русский офицер объявляет пленным: "Комендант
лагеря приказал довести до вашего сведения следующее: каждый, кто будет
распространять слух о том, что вас отправят в Россию, будет строго наказан". С
невозмутимым видом выслушивает Хенн это сообщение.
     Слова офицера сразу успокаивают людей. Снова вспыхивает надежда на скорое
освобождение. Оптимизм пленных усиливается, когда через несколько дней на
вечерней проверке русский офицер приказывает всем бывшим
железнодорожникам из Силезии выйти из строя -- их в ближайшее время
зарегистрируют и отпустят домой.
     Через несколько дней первая группа освобожденных направляется к воротам
лагеря. Там уже собралась толпа пленных. Они смотрят на уходящих. Каждый
надеется, что скоро тоже покинет лагерь. Вслед уходящим летят шутки, слова
ободрения:
     "Поторопитесь с восстановлением железных дорог -- нам нужно ехать домой!
Передавайте привет всем там, на воле! Скажите им: следующие -- мы!"
Однако никто из оставшихся пленных на свободу так и не выходит. Все надежды,
все их радужные мечты о будущем рушатся, когда спустя несколько дней на
вечерней проверке русские офицеры вызывают первые тысячи человек. Им
приказывают -- на следующее утро они должны быть готовы к выступлению.
Конечная цель неизвестна.
     Этого приказа Тео Хенн ожидал уже давно. Следующим утром он вместе с
другими семью тысячами пленных  выходит из ворот лагеря. Утро солнечное,
теплое -- май в этом году выдался на редкость погожим. Впервые за много дней
каждый получает целую буханку хлеба -- паек на время пути. Хенн прячет свою
буханку в солдатский ранец, где уже лежат драгоценные пакеты с глюкозой. На
ногах у него -- прочные, высокие сапоги. Брюки Хенн в сапоги не заправил.
Наоборот, он выпустил брюки на голенища -- он знает, что хорошие сапоги
русские могут отобрать. Теперь он готов к долгому пути.
     Построенная по пять человек, движется колонна пленных. Никто не знает, куда
они идут, сколько времени будут в дороге. Их ведут куда-то на север. Это значит --
плен, снова плен! Снова плен и неизвестная, чужая страна.
Конец мая 45-го. Семь тысяч мужчин идут по дороге, ведущей из Глаца в Бреслау.
Семь тысяч пленных немецких солдат.
     Солнце немилосердно жжет. Уставшие, измученные люди идут медленно,
автоматически передвигая ноги.
     Один из этих семи тысяч -- Тео Хенн. Возраст -- двадцать два года. За плечами --
три года войны на восточном фронте. Восемь ранений.
     Три военных года закалили Хенна, сделали его выносливым. И теперь эта
закалка, эта выносливость пригодились ему. Эти качества пригодились ему и в
следующие четырнадцать долгих месяцев. Но сегодня Хенн еще не знает, что ему
предстоит.
     Хенн шагает в четвертой колонне. Уже третий день жители окрестных деревень
пытаются хоть как-то помо