----------------------------------------------------------------------------
     Перевод под редакцией Е. Эткинда
     Бертольт Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В пяти томах. Т. 4
     М., Искусство, 1964
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------

                                             Не knew that he was still alive
                                             More he could not say.
                                                               Wodehause {*}

                                             {* Он знал, что все еще жив.
                                                Большего он сказать не мог.
                                                                    Вудхауз}



     Перевод С. Григорьевой и Ю. Афонькина.

        О паспортах. О равноценности пива и сигар. О любви к порядку

Фурия  войны,  опустошившая  пол-Европы, была еще молода и красива и мечтала
совершить  прыжок  за  океан,  в  Америку,  а  в ресторане на вокзале города
Хельсинки сидели двое и, время от времени опасливо оглядываясь, рассуждали о
политике.  Один из них был высокий, полный, с холеными белыми руками, другой
-  коренастый;  в его руки въелись крапинки металла. Высокий, подняв кружку,
                         просматривал пиво на свет.

     Высокий. Пиво не пиво, и это компенсируется тем, что сигары не  сигары,
а вот паспорт должен быть паспортом. Иначе тебя не впустят в страну.
     Коренастый.  Паспорт  -  самое  благородное,  что  есть   в   человеке.
Изготовить паспорт не так  просто,  как  сделать  человека.  Человека  можно
сделать где угодно, в два счета и без всяких разумных  на  то  оснований,  а
паспорт - поди попробуй! За это его так и ценят - если он настоящий; человек
же может быть и стоящим и настоящим, а все-таки его далеко не  всегда  ценят
по заслугам.
     Высокий. Можно сказать, что человек - это просто особое  приспособление
для хранения паспорта. Паспорт закладывают ему  во  внутренний  карман,  как
пакет акций в сейф, который, сам по себе  не  представляя  ценности,  служит
вместилищем для ценных предметов.
     Коренастый. Согласитесь, однако, что к  паспорту,  как-никак,  нужен  и
владелец. Главное - это,  конечно,  паспорт,  честь  ему  и  хвала,  но  без
приложения в виде владельца его представить себе невозможно, или, во  всяком
случае, он будет неполноценным. Да вот  возьмите  хотя  бы  хирургов:  чтобы
оперировать, хирургу нужны больные, иначе грош ему цена, несмотря на всю его
ученость; точно так же и в современном государстве главное, чтобы  был  дуче
или там фюрер - словом, вождь, но в то же время им необходим народ,  который
они могли бы вести. Они великие люди, но за это  кто-то  должен  отдуваться,
иначе ничего не выйдет.
     Высокий. Оба титула, которые вы только что произнесли, напомнили мне  о
здешнем пиве и сигарах. Как  видно,  это  ведущие  марки,  лучших  здесь  не
достать, и в том, что пиво не похоже на пиво, а сигары  тоже  не  похожи  на
сигары, я вижу счастливое  стечение  обстоятельств;  если  бы  случайно  это
равновесие нарушилось, ресторан вряд ли продержался долго.  Полагаю,  что  и
кофе не кофе.
     Коренастый. Счастливое  стечение  обстоятельств?  Что  вы  хотите  этим
сказать?
     Высокий. Я хочу сказать, что равновесие  восстановлено.  Они  могут  не
бояться сопоставлений и, стоя бок о бок, кричат на весь мир, что  каждый  из
них обоих не мог бы  найти  себе  более  верного  друга  и  что  их  встречи
протекают в  обстановке  полного  взаимопонимания.  Другое  дело,  если  бы,
например, кофе был кофе и только пиво, стало бы непохожим на пиво; все могли
бы сказать, что пиво - дрянь, а что бы тогда было? Но я отвлек вас от  вашей
темы, вы говорили о паспорте.
     Коренастый. Не такая уж это увлекательная тема, чтобы мне не хотелось с
ней расставаться. Я только удивляюсь, что они именно сейчас  занялись  такой
тщательной инвентаризацией и регистрацией людей, как будто они  боятся,  что
кто-нибудь вдруг потеряется; в других отношениях они ведут  себя  совсем  не
так. Но им, видите ли, вдруг понадобилось совершенно точно знать, что  ты  -
это ты, а не кто-нибудь другой; будто не все равно, кого они уморят голодом.
     Высокий и полный (поднялся, поклонился). Циффель, физик.
     Коренастый (видимо, раздумывал, следует  ли  ему  тоже  встать,  однако
проявил выдержку, остался сидеть и  пробурчал).  Зовите  меня  Калле,  этого
достаточно.
     Циффель (сел и, прежде чем снова заговорить,  с  явным  неудовольствием
затянулся сигарой, по поводу  которой  уже  высказал  несколько  критических
замечаний). Забота о человеке в последние годы очень возросла,  особенно  во
вновь возникших государственных формациях. Это вам не то, что  прежде,  -  о
людях заботится государство. Великие личности, которые  вдруг  объявились  в
разных концах Европы, питают большой интерес к людям. Народу им надо  много,
на них людей не напасешься. Сначала все ломали голову, почему фюрер собирает
жителей с окраин страны и перевозит их в центр Германии. Только  теперь,  во
время войны, это стало понятно: расход в людях у него  немалый,  вот  ему  и
нужна целая прорва. Теперь насчет паспортов: они существуют главным  образом
для порядка. В такое время порядок абсолютно необходим. Допустим, что  мы  с
вами разгуливаем свободно без удостоверений личности  и  нас  нельзя  найти,
чтобы отсюда спровадить. Разве это  порядок?  Вот  вы  говорили  о  хирурге.
Хирургия процветает лишь потому, что хирург точно знает, где у человека  что
расположено, например слепая кишка. Если бы она  без  ведома  хирурга  могла
перебраться в голову или там в колено, ее резекция представила бы  известные
трудности. Это вам подтвердит каждый, кто любит порядок.
     Калле. Самым заядлым любителем порядка, какого я только  встречал,  был
некий Шифингер в лагере Дахау,  эсэсовец.  О  нем  рассказывали,  что  своей
любовнице он позволяет вилять  задом  только  в  субботу,  да  и  то  только
вечером. Он не терпел даже, когда это получалось у нее случайно. В ресторане
она не смела ставить бутылку лимонада мокрым  донышком  на  стол.  Когда  он
хлестал нас плеткой, он работал с такой филигранной  точностью,  что  рубцы,
ложившиеся нам на спину, были строго определенной ширины, хоть миллиметровой
линейкой проверяй. Любовь к порядку была у него в крови, и он  предпочел  бы
вовсе нас не пороть, чем пороть как попало.
     Циффель. Это очень  важное  обстоятельство.  Нигде  так  не  следят  за
порядком, как в тюрьме и на военной службе. Это  давно  вошло  в  поговорку.
Генерал, доложивший императору Наполеону в семидесятом году,  перед  началом
войны, что армия готова вплоть до последней пуговицы, правильно  выразил  бы
степень готовности, если бы это было правдой. Все дело  именно  в  последней
пуговице.  Каждая  пуговица  должна  быть  на  учете.   Последняя   пуговица
обеспечивает победу в войне. Последняя  капля  крови  тоже,  конечно,  имеет
значение, но не в той мере, в какой важна последняя пуговица. Именно порядок
позволяет выиграть войну.  В  отношении  крови  нельзя  соблюдать  такой  же
порядок, как в отношении пуговиц. Пролита ли уже последняя капля крови -  об
этом в штабе никогда не знают с такой же точностью, с какой там все знают  о
пуговицах.
     Калле. "Последний" - это вообще одно из  их  излюбленных  словечек.  На
болоте эсэсовец нам всегда говорил, что мы должны копать из последних сил, и
я часто удивлялся: почему нам нельзя  копать  из  первых  сил.  Но  эсэсовец
настаивал на последних силах, в этом для него и был весь смак.  И  войну  мы
тоже должны выиграть из последних сил, на этом они очень настаивают.
     Циффель. Им важно показать, что все это очень серьезно, что все  должны
работать до седьмого пота.
     Калле. До кровавого пота. Пот, не окрашенный кровью, вообще не пот.
     Циффель. Вернемся, однако, к пуговицам.  Даже  коммерсанты  не  придают
такого значения порядку, как военные, хотя, казалось бы, образцовый  порядок
в делах обеспечивает прибыль, а война приносит одни убытки. По логике  вещей
коммерсантам куда важнее учитывать каждый  пфенниг,  чем  военным  -  каждую
пуговицу.
     Калле. Сама по себе пуговица  никакого  значения  на  войне  не  имеет,
никогда люди так не швыряются ценностями, как  во  время  войны,  это  знает
каждый. Здесь все делают с размахом. Кто хоть  раз  в  жизни  видел  военное
управление, которое вело бы экономное хозяйство?  Порядок  не  в  том,  чтоб
экономить.
     Циффель. Конечно, нет. Порядок  заключается  в  том,  чтобы  планомерно
разбазаривать. Все, что выбрасывают, все, что портят  или  разрушают,  нужно
занести в список, обязательно под номером - это и есть порядок. За  порядком
следят прежде всего с воспитательной  целью.  Некоторые  требования  человек
вообще не мог бы выполнить, если бы он выполнял их кое-как. Это относится  к
бессмысленным требованиям. Заставьте заключенного копать яму, потом снова ее
засыпать и позвольте ему работать спустя рукава, и  он  просто  спятит  либо
взбунтуется, что, собственно говоря, одно и то же. Напротив, если следят  за
тем, чтобы он держал лопату именно так, как положено, ни на сантиметр  ниже,
если протянут шнур, вдоль которого нужно копать, чтобы край ямы был  прямым,
как струна, и если требуется снова засыпать яму так, чтобы земля под  ногами
была ровной, будто  никакой  ямы  вовсе  и  не  было,  вот  тогда  и  работу
выполнишь, и все  будет  сделано  аккуратненько,  как  по  линеечке,  -  это
сравнение тоже из их лексикона. С другой стороны, вы едва ли  в  наше  время
встретите человечное отношение,  не  предложив  взятку,  что  тоже  является
разновидностью  беспорядка.  Человечность  вы  найдете  там,   где   найдете
чиновника, который берет. Пользуясь подкупом, вы можете даже иногда добиться
справедливости. Чтобы моя  очередь  в  австрийском  бюро  паспортов  подошла
побыстрее, я дал на чай. Я увидел по  лицу  одного  из  чиновников,  что  он
человек добродушный и при случае не прочь  взять.  Фашистские  правительства
выступают против подкупа именно потому, что они не гуманны.
     Калле. Кто-то  однажды  утверждал,  что  дерьмо  это  просто  вещество,
которое находится не на своем месте. Дерьмо в цветочном  горшке,  собственно
говоря, нельзя считать дерьмом. В сущности, я за порядок. Но однажды я видел
фильм с Чарли Чаплином. Он хотел упаковать костюм; он швырнул его в  чемодан
и захлопнул крышку, а потом заметил, что из-под крышки торчат концы. Он взял
ножницы и просто-напросто обрезал все  лишнее:  где  рукав,  где  штанину  -
короче, все, что торчало. Это меня поразило. Вы, я  вижу,  тоже  не  слишком
цените любовь к порядку.
     Циффель. Я просто признаю преимущества  расхлябанности.  Расхлябанность
спасла жизнь тысячам людей. На войне очень часто  случалось,  что  ничтожное
отступление от приказа помогало солдату остаться в живых.
     Калле. Это верно. Мой дядя был  в  Аргоннах.  Они  сидели  в  окопах  и
получили  по  телефону  приказ  отходить,  причем  немедленно.  Но  они   не
послушались, решили сначала съесть картошку, которую как раз жарили,  попали
в плен и спаслись.
     Циффель. Или возьмите, к примеру, летчика. Он устал и неточно считывает
показания приборов. Ему надо сбросить свои бомбы на большой жилой дом, а они
летят мимо. Полсотни человек спасены от гибели. Я говорю  это  к  тому,  что
люди еще не созрели для такой добродетели, как любовь к порядку. Сначала  им
надо как следует развить  свои  умственные  способности.  Люди  ставят  себе
идиотские цели, и только халатное и нерадивое  выполнение  их  планов  может
уберечь их от крупных неприятностей.
     Вы знаете, у меня в лаборатории был служитель, господин Цайзиг, который
должен был следить за порядком. Бедняга трудился не покладая рук.  Он  то  и
дело прибирал. Бывало, подготовишь несколько  приборов  для  опыта,  а  тебя
позовут к телефону. Он тут же  быстренько  опять  все  уберет.  Каждое  утро
совершенно пустые столы блестели чистотой, а все рабочие  записи  и  заметки
бесследно исчезали в мусорном ведре. Но он старался, и я ничего не  мог  ему
сказать. Конечно, иногда я не выдерживал, но потом раскаивался,  потому  что
был неправ. Если что пропадало, то есть было убрано, он так смотрел  на  вас
своими бесцветными глазами, лишенными малейшего  проблеска  мысли,  что  его
становилось жаль. Я не мог себе даже представить, что  у  господина  Цайзига
может быть личная жизнь, но она была. Как только  Гитлер  пришел  к  власти,
выяснилось, что господин Цайзиг все время был "старым бойцом".  В  то  утро,
когда Гитлер стал рейхсканцлером, он сказал, аккуратно вешая мое  пальто  на
гвоздик: "Господин доктор, теперь в Германии наведут порядок". Вот  господин
Цайзиг и сдержал свое слово.
     Меня что-то не тянет жить в стране, где слишком много порядка, зато  не
хватает многого другого. Конечно, если все делается с размахом, как  у  нас,
то в этом, если хотите, тоже есть какой-то порядок, но я  уже  говорил,  что
так бывает только во время войны.
     Калле. Вы можете выразить это так: где ничто не лежит на должном  месте
- там беспорядок; где на должном месте не лежит ничего - там порядок.
     Циффель. В наше время  порядок  обычно  бывает  там,  где  ничего  нет.
Порядок заводят не от хорошей жизни.

Коренастый  кивнул, но в последних словах своего собеседника он почувствовал
что-то  серьезное  (на  этот счет он вообще был чуток) и медленными глотками
допил свой кофе. Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.




     Перевод Н. Шадрина и Е. Никаева.

 О низменном материализме. О безбожниках. Циффель пишет мемуары. О засилии
                             значительных людей

Циффель  и  Калле  очень  удивились, когда через два дня снова встретились в
ресторане  на  вокзале.  Калле  ничуть  не изменился, а на Циффеле теперь не
было  драпового  пальто, которое он не снимал во время прошлой встречи, хотя
                        стояла теплая летняя погода.

     Циффель. Я нашел комнату. Всегда радуюсь, когда удается пристроить  мои
девяносто килограммов мяса и костей. Продержаться с этакой тушей в  нынешние
времена - дело нелегкое. Да и ответственность больше: куда обиднее  загубить
девяносто килограммов, чем каких-нибудь семьдесят.
     Калле. И все-таки вам должно быть легче: дородность производит  хорошее
впечатление,  сразу  чувствуется  достаток,   а   это   производит   хорошее
впечатление.
     Циффель. Я ем не больше, чем вы.
     Калле. Да вы не обижайтесь, я не  возражаю,  чтобы  вы  ели  досыта.  У
обеспеченных, может, и считается,  что  стыдно  голодать,  но  наш  брат  не
считает зазорным есть досыта.
     Циффель. Думаю, что в привилегированных кругах неспроста отвергают  так
называемый материализм. Там  любят  поговорить  о  низменности  материальных
радостей и советуют низшим классам не погрязать в них. Впрочем, такие советы
ни к чему, потому что у  низших  классов  все  равно  нет  денег.  Я  всегда
удивляюсь,  почему  левые  писатели  не  используют  подстрекательства  ради
смачные описания радостей, получаемых теми,  кто  много  получает.  Издаются
только  такие  пособия  и  справочники,  в  которых  содержатся  сведения  о
философии и нравственности высших слоев общества; почему же нет справочников
о жратве и других удовольствиях, неизвестных общественным низам,  как  будто
им  неизвестен  один  только  Кант?  Прискорбно,  когда  человек  не   видал
египетских пирамид, но, по-моему, куда печальнее, что он еще не  видал  филе
под  соусом  из  шампиньонов.  Простое  описание  различных   сортов   сыра,
составленное наглядно и со знанием дела, или художественно  прочувствованное
изображение  натурального  омлета   несомненно   имело   бы   воспитательное
воздействие. Наваристый мясной суп отлично сочетается с  гуманизмом.  А  вам
известно, что значит ходить в приличной обуви? Я говорю о  сшитых  по  мерке
ботинках из мягкой кожи, в которых чувствуешь себя легко,  как  балерина.  А
хорошо скроенные брюки из мягкой шерстяной ткани - кто из вас имеет об  этом
понятие? А ведь  такое  неведение  мстит  за  себя.  Неведение  относительно
бифштексов, ботинок и штанов - двойное: вы всех этих вещей в глаза не видали
и не знаете, откуда их взять; но ваше неведение - тройное, если вы  даже  не
знаете, что такое бывает.
     Калле. Зачем нам аппетит? Нам его заменяет голод.
     Циффель. Да, вот единственное, о чем вы знаете не из  книг.  Хотя  если
верить сочинениям левых авторов, то даже  о  собственном  голоде  вы  должны
узнавать  не  иначе  как  из  книг.  Немцы  не   слишком   приспособлены   к
материализму. Приобщившись к нему, они тотчас преображают его в идею,  будто
материалист - это тот, кто  считает,  что  идеи  возникают  из  материальных
обстоятельств, а не наоборот, вот и  вся  материя.  Можно  подумать,  что  в
Германии всего-то два сорта людей -  попы  и  антипопы.  Представители  мира
земного -  испитые,  бледные  существа,  знатоки  всех  философских  систем;
представители мира потустороннего - дородные господа,  знатоки  всех  сортов
вин. Я как-то слышал спор попа с антипопом. Антипоп упрекал попа в том,  что
тот думает только о жратве, а поп отвечал, что его оппонент думает только  о
нем, попе. Они оба были правы. Религия породила самых могучих героев и самых
замечательных ученых, но она всегда требовала некоторых усилий. Сейчас ей на
смену идет пламенный  атеизм;  он  прогрессивен,  но  отнимает  очень  много
времени.
     Калле. В этом есть доля правды. Я сам был безбожником.  Наши  убеждения
не давали нам ни отдыха, ни срока. Время, которое у нас оставалось от борьбы
за светскую школу, мы употребляли на  разоблачение  Армии  спасения,  а  для
пропаганды кремации приходилось урывать минуты от обеденных  перерывов.  Мне
иногда самому казалось, что если посмотреть со стороны,  с  каким  мы  пылом
ведем агитацию против религии, то нас можно принять за какую-нибудь особенно
фанатическую секту. Я с ними порвал потому, что моя подруга  сказала:  "Одно
из двух, либо ты оставайся безбожником,  либо  я  буду  с  тобой  гулять  по
воскресеньям". Но я еще долго чувствовал  себя  грешником  из-за  того,  что
больше не воюю с религией.
     Циффель. Я рад, что вы с ними порвали.
     Калле. Я примкнул к другим.
     Циффель. И сохранили подругу.
     Калле. Нет,  потерял:  когда  я  примкнул  к  другим,  она  меня  опять
поставила перед выбором. Религия - что алкоголь: нельзя его запретить,  пока
он кому-то нужен. Никто не пил больше, чем извозчики зимой. Нынешние шоферы,
которым в кабине тепло, могут экономить на водке.
     Циффель. Значит, ваше мнение такое: вы не против водки, но за машины?
     Калле. Примерно так. Вы своей комнатой довольны?
     Циффель. Я еще не задумывался над этим. Я не ставлю никаких вопросов  и
не решаю никаких проблем, если заранее знаю, что самый исчерпывающий ответ и
самое полное решение не принесут  мне  пользы.  Случись  мне  провалиться  в
болото, я не стану задумываться над тем, что предпочитаю  -  стать  топливом
для печки или для центрального отопления. В этой комнате я собираюсь  писать
мемуары.
     Калле.  Я  думал,  мемуары  пишут  только  под   конец   жизни.   Тогда
приобретаешь необходимый кругозор и умеешь выражать свои мысли тактично.
     Циффель. Кругозора у меня нет, и тактично  выражаться  я  не  умею,  но
первое условие - написать мемуары к концу жизни - я выполню не  хуже  других
жителей нашего континента: надо полагать, что конец жизни уже близок. В этом
городе не слишком приятно работать, потому что,  когда  я  пишу,  мне  нужны
сигары, а в условиях блокады их доставать нелегко;  но  при  систематической
работе мне на восемьдесят страниц хватит сорока сигар. В настоящее время это
мне еще доступно. Меня больше тревожит другое. Никто не удивится, узнав, что
какой-нибудь значительный человек вознамерился поведать человечеству о своих
переживаниях,  взглядах  и  целях.  А  я  возымел  такое  намерение,  будучи
человеком незначительным.
     Калле. Как раз поэтому вы и можете рассчитывать на неожиданный успех.
     Циффель. Вы полагаете, что мой успех может быть  следствием  внезапного
нападения из засады, когда противник, то есть читатель, погружен в беспечную
дремоту, не подготовившись к обороне?
     Калле. Именно. То, что вы человек незначительный, он  обнаружит,  когда
уже будет поздно. К тому времени вы  успеете  внушить  ему  добрую  половину
ваших мыслей. Не подозревая подвоха, он уже  проглотил  их  с  жадностью,  а
когда начнет смутно понимать, что все это чепуха,  -  вы,  оказывается,  уже
приобщили его  к  вашим  намерениям;  пусть  он  потом  даже  настроится  на
критический лад, но в голове у него что-то застрянет.

Циффель  испытующе  посмотрел  на  Калле,  но  не смог прочитать на его лице
никакой  задней  мысли.  Честные  глаза Калле смотрели на собеседника прямо,
искренне и ободряюще. Он отхлебнул пива, которое не было пивом, и взгляд его
       снова приобрел присущее ему задумчивое, отрешенное выражение.

     Циффель. С этической точки зрения я чувствую себя вправе  это  сделать.
Общество на все лады рекламирует, поощряет и оплачивает  по  высокой  ставке
взгляды значительных людей, между тем как взгляды людей  незначительных  оно
же подавляет и презирает. Поэтому незначительные люди, если они хотят писать
и  печататься,  должны  выражать  взгляды  значительных  людей,  а  не  своя
собственные. Такое положение вещей мне кажется недопустимым.
     Калле. Может быть, вам  стоит  ограничиться  маленькой  книжкой,  какие
выпускаются в дешевой серии.
     Циффель. Как так - маленькой?  Я  вижу,  вы  заходите  мне  в  тыл.  Вы
считаете, что значительный человек имеет право на большую  книгу,  хотя  его
требования к читателю никогда не могут быть по-настоящему  удовлетворены  и,
значит,   являются   чрезмерными.   Я   же   собираюсь   выразить   поистине
незначительные взгляды, которые каждый человек легко может усвоить, если  он
еще сам их не выработал  и только не хочет признаваться себе в этом, -  и  я
почему-то должен себя ограничивать!
     Калле. Я согласен с вами, это одна из форм всеобщей тирании. Почему  бы
не дать любому среднему человеку право изложить свои взгляды  и  вежливо  не
выслушать его?
     Циффель. Говоря так, вы  впадаете  в  ошибку.  Мне  хотелось  бы  сразу
сделать оговорку. Хотя я человек и незначительный,  но  уж  никак  не  любой
средний человек. Не будем вносить путаницу в терминологию. Никто не  говорит
с такой же легкостью о "любом среднезначительном человеке",  между  тем  как
без обиняков говорят о "любом средненезначительном человеке".  Я  решительно
протестую против  этого.  Между  нами,  незначительными  людьми,  существуют
немалые различия. Встречаются  люди,  которые  в  в_ы_с_ш_е_й  с_т_е_п_е_н_и
обладают такими свойствами,  как  мужество,  талант,  самоотверженность,  но
точно так же встречаются и люди, которые этими качествами в  высшей  степени
не обладают. К последним принадлежу и  я,  а  значит,  я  представляю  собой
исключение и, следовательно, не являюсь любым средним человеком.
     Калле. Ну, тогда извините!
     Циффель. Ни для кого не секрет,  что  в  наш  век  незначительные  люди
исчезают с лица земли. Прогресс во всех областях  науки,  техники  и  прежде
всего политики обрек их на вымирание. Поразительная способность нашей  эпохи
делать из мухи слона - вот что  породило  несметное  множество  значительных
людей. Они появляются все более громадными толпами, или, вернее сказать, они
развертываются все более громадными  колоннами.  Куда  ни  кинешь  взгляд  -
повсюду яркие индивидуальности, которые ведут себя как  величайшие  герои  и
святые.  Где  ж   это   в   прежние   времена   бывало   столько   мужества,
самоотверженности и таланта? Такие войны, как наши, и такие мирные годы, как
наши, прежде были бы вообще невозможны. Для  них  потребовалось  бы  слишком
много доблестей, то есть гораздо больше значительных людей, чем  тогда  было
на свете.
     Калле. Но если времена негероев, так сказать,  отошли  в  прошлое,  то,
может быть, ваши взгляды никому уже не интересны?
     Циффель. Наоборот! Люди  как  раз  особенно  интересуются  чувствами  и
мыслями, которые  стали  редкостью.  Чего  бы  мы  не  дали,  чтобы  узнать,
например, достоверные подробности о внутренней жизни  последних  динозавров,
огромных травоядных животных, которые населяли нашу землю  в  доисторические
времена! Они вымерли оттого, что, наверно, не могли  соперничать  с  другими
существами, но именно это и способно возбудить у нас особый интерес к ним.
     Калле.  Если  вы  сравниваете  себя  с  динозаврами,  вам  самое  время
приняться за мемуары, потому что еще немного, и вас никто не поймет.
     Циффель. Переход от одной эпохи  к  другой  совершается  с  необычайной
быстротой.  Современная  наука  считает,  что  такие   переходы   происходят
скачкообразно, можно даже сказать - молниеносно. Долгое время  накапливаются
мелкие изменения, отклонения, искажения, которые  подготавливают  переворот.
Но сам переворот  наступаете  драматической  внезапностью.  Некоторое  время
динозавры еще, так сказать, вращаются в высшем обществе, но они уже плетутся
в  обозе.  Теперь  они  уже  пустое  место,  хотя  с  ними  еще   продолжают
раскланиваться. В родословных книгах звериного общества они все еще занимают
почетное место, но только благодаря древности своего  рода.  Еще  безусловно
считается признаком хорошего тона питаться травой, хотя элита животного мира
уже предпочитает мясо. Еще те  позор,  если  от  головы  до  хвоста  у  тебя
двадцать метров, но это уже и не заслуга. Так длится какое-то  время,  потом
внезапно совершается коренной переворот. Если  вы  не  очень  возражаете,  я
хотел бы иногда почитать вам главу-другую из моих мемуаров.
     Калле. Я ничего не имею против.

        Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.




     Перевод Н. Субботовской.

       Об античеловеке. Легко выполнимые требования школы. Гернрейтер

Циффель  почти  каждый  день  ходил в вокзальный ресторан; в этом просторном
зале  был  небольшой  табачный  киоск, девушка-продавщица появлялась в самые
разные  часы дня, и нескольких пакетиков сигар и сигарет, принесенных ею под
мышкой,  едва  хватало  на  десять минут торговли. Первая глава мемуаров уже
лежала у Циффеля в боковом кармане, и автор с нетерпением поджидал Калле. Но
тот  не  приходил  целую  неделю,  и Циффель, уже решив, что труд его пропал
втуне,  забросил  мемуары.  Кроме  Калле,  он  не  знал  в X. никого, кто бы
понимал  по-немецки.  Но  на десятый или одиннадцатый день Калле появился и,
  когда Циффель вынул свою рукопись, не обнаружил особых признаков страха.

     Циффель. Я  начинаю  с  предисловия,  где  почтительно  прошу  обратить
внимание на то, что суждения, которые  л  намереваюсь  высказать,  были,  по
крайней мере еще совсем недавно, суждениями  миллионов  людей,  и  что  они,
следовательно, не м_о_г_у_т не представлять известного интереса. Я пропускаю
предисловие и начало и перехожу непосредственно  к  рассказу  о  воспитании,
которое я получил. То, о чем я собираюсь поведать, имеет, как  мне  кажется,
большую познавательную ценность, а в ряде случаев  и  весьма  примечательно.
Наклонитесь ко мне, а то вам  из-за  шума  будет  плохо  слышно.  (Читает.).
"Известно, что многим качестве обучения в наших школах кажется сомнительным.
Замечательный принцип, на  котором  зиждется  это  обучение,  остается  либо
непризнанным, либо не оцененным по заслугам. Он состоит в том, что  молодого
человека  сразу  же,  в  самом  нежном  возрасте,  знакомят  с  ж_и_з_н_ь_ю,
к_а_к_о_в_а о_н_а е_с_т_ь. Без обиняков и без  лишних  слов  его  бросают  в
омут: выплывай сам - или глотай тину!
     Перед  учителями  стоит  трудная  задача,  требующая  от  них  высокого
самоотречения: они должны воплотить в себе  основные  типы  человечества,  с
которыми  впоследствии  в  жизни  столкнется  юноша.  В  школе  он  получает
возможность каждый день четыре или шесть часов познавать жестокость, злобу и
несправедливость. За такое образование не жаль уплатить любые деньги. но оно
предоставляется даже бесплатно, за счет государства.
     Неодолимой   силой,    воплощенной    в    незабываемых    человеческих
индивидуальностях,  -  вот   каким   предстает   юноше   в   школьные   годы
а_н_т_и_ч_е_л_о_в_е_к. Он обладает почти  безграничной  властью.  Оснащенный
педагогическими знаниями и многолетним опытом, он  воспитывает:  ученика  по
своему образу и подобию.
     Ученик изучает все, что необходимо для преуспеяния в жизни. Это  то  же
самое,  что  необходимо   для   преуспеяния   в   школе.   Сюда   относятся:
мошенничество, умение втирать очки и безнаказанно мстить,  быстрое  усвоение
общих мест, льстивость, угодливость, готовность доносить начальству на  себе
подобных и т. д. и т. п.
     Но  самое  важное  -  это   познание   человеческих   характеров.   Оно
осуществляется как познание характеров  отдельных  учителей.  Ученик  должен
изучить слабости учителя и уметь их использовать, иначе он никогда не сможет
защититься от  груза  совершенно  бесполезных  знаний,  которыми  его  будут
набивать  до  отказа.  Нашим  лучшим  учителем  был  высокий,  на   редкость
безобразный мужчина, который, как говорили, в молодости метил в  профессора,
но потерпел неудачу. Это  разочарование  привело  к  полному  расцвету  всех
дремавших в нем сил. Ему нравилось устраивать неожиданные опросы, и, если мы
не могли ответить, он  испускал  тихий  вопль  сладострастия.  Пожалуй,  еще
большую ненависть вызывала у нас его привычка два-три раза в  течение  урока
уходить за классную доску и вытаскивать там из кармана  кусок  незавернутого
сыра, - он жевал его, продолжая вести занятие. Он преподавал химию, но, если
бы он учил нас распутывать  моток  шерсти,  суть  была  бы  та  же.  Учебный
материал был ему нужен, как актерам нужна пьеса - для того,  чтобы  показать
с_е_б_я. Его задачей было -  сделать  из  нас  л_ю_д_е_й.  Это  ему  неплохо
удавалось. Химии мы у него не научились, но зато он  научил  нас  мстить  за
обиды. Ежегодно  нашу  школу  посещал  инспектор;  считалось  что  он  хочет
посмотреть, как мы учимся. Но мы знали, что он хочет видеть,  как  нас  учат
учителя. Когда он однажды появился снова, мы воспользовались случаем,  чтобы
проучить нашего учителя. Мы не отвечали ни  на  один  вопрос  и  сидели  как
идиоты. На этот раз наше молчание отнюдь не доставило химику  сладострастной
радости. Он заболел желтухой, долго хворал, а когда  вернулся,  от  прежнего
сладострастия и сырной жвачки не осталось и следа. У  учителя  французского,
языка  была  другая  слабость.  Он  поклонялся  жестокой  богине,  требующей
страшных жертв, богине справедливости. Этим ловко пользовался  мой  соученик
Б. Проверяя  письменные  работы,  от  качества  которых  зависел  переход  в
следующий класс, учитель имело обыкновение записывать  на  отдельном  листке
против каждой фамилии число ошибок. Справа на его листке стояла отметка, так
что он имел ясное представление  о  каждом.  Допустим,  нуль  ошибок  давало
единицу, лучшую отметку, десять ошибок давало двойку и т. д. В самих работах
ошибки были подчеркнуты красным карандашом. И вот самые тупые ученики иногда
выскабливали перочинными ножиками несколько  красных  штрихов,  подходили  к
кафедре и обращали внимание учителя на  то,  что  он  указал  большее  число
ошибок, чем они сделали. Учитель молча брал работу, смотрел  ее  на  свет  и
замечал стертые места,  заглаженные  ногтем  большого  пальца.  Б.  поступал
иначе. В своей уже проверенной работе он подчеркивал красной тушью несколько
совершенно правильных мест, обиженно подходил к учителю и спрашивал, что  же
здесь неверно. Учителю приходилось согласиться, что все верно, после чего он
сам вымарывал некоторые свои красные штрихи и снижал на своем  листке  общее
число ошибок. Соответственно изменялась, разумеется, и отметка. Согласитесь,
этого ученика школа научила думать.
     Государство обеспечивало наглядность обучения весьма простым  способом.
Вследствие  того  что  каждый  учитель  должен  был  излагать  лишь   строго
определенное количество знаний и делать это из года  в  год,  он  становился
совершенно безучастным к своему предмету  и  не  отклонялся  из-за  него  от
основной цели: жить полнокровной жизнью на глазах у своих учеников. Все свои
личные разочарования, финансовые  затруднения,  семейные  неурядицы  учитель
компенсировал в классе, так что ученики вынуждены  были  делить  с  ним  его
невзгоды. Его не связывал конкретный материал предмета,  он  и  мог  всецело
сосредоточить  свои  силы  на  нравственном  воспитании  молодых  людей,  на
обучении их всякого рода обману. Так готовил он их к вступлению в  мир,  где
им встретятся люди, подобные ему: искалеченные, ущемленные жизнью, прошедшие
огонь и воду. Говорят, что сейчас  школьное  образование,  по  крайней  мере
кое-где, основывается на других принципах, чем в мое  время.  Что  с  детьми
обращаются теперь справедливо и разумно. Мне было бы  очень  жаль,  если  бы
дело обстояло действительно так. Мы еще в школе изучали такие  понятия,  как
сословные различия. Это относилось к учебным предметам. Когда ученик был  из
хорошей семьи, с ним и обращались хорошо, не так, как с детьми рабочих. Если
исключить этот важный предмет из учебных программ современных школ,  молодые
люди смогут постичь столь существенные  тонкости  обращения  лишь  на  своем
жизненном опыте. Все, чему они научились в школе, в общении  с  учителями  -
привело бы их к жизни совсем иной, чем  они  себе  представляли,  к  нелепым
поступкам. Они были бы ловко введены в заблуждение относительно того, с  чем
они  столкнутся  в  реальном  мире.  Они  бы  надеялись  на  fair  play,  на
доброжелательность    и    внимание    и    совершенно    неподготовленными,
невооруженными, беспомощными были бы отданы во власть общества.
     Я-то был подготовлен совсем иначе! Я вступил в жизнь с солидным запасом
знаний о человеческой натуре.
     После того как мое воспитание было до некоторой  степени  закончено,  я
имел основание  ожидать,  что,  обладая  кое-какими  заурядными  пороками  и
научившись дополнительно кое-каким не слишком  отвратительным  мерзостям,  я
смогу более или менее сносно прожить на свете. Это было заблуждением. В один
прекрасный день внезапно понадобились добродетели".
     На этом я сегодня закончу, ибо мне удалось возбудить ваше любопытство.
     Калле. Ваше снисходительное отношение к школе весьма оригинально, (и  в
его основе лежат, так сказать, высокие идейные принципы. Во всяком случае, я
только сейчас вижу, что тоже кое-чему научился в школе. Я припоминаю, что мы
в первый же день получили  хороший  урок.  Когда  мы,  умытые,  с  аккуратно
пристегнутыми ранцами, вошли в класс, а  наши  родители  отправились  домой,
учитель выстроил нас у стены и скомандовал: "Занимайте места". Мы  двинулись
к партам. В классе не хватало парты, и один мальчик остался без  места.  Все
уже сидели, а он все стоял в проходе между партами. Учитель увидел,  что  он
еще стоят, и залепил ему оплеуху. Из этого мы все извлекли  хороший  урок  -
нельзя быть неудачником.
     Циффель. Гений, а не учитель! Как его звали?
     Калле. Гернрейтер.
     Циффель. Меня удивляет, что он остался простым учителем народной школы.
Вероятно, школьная администрация не жаловала его.
     Калле. Неплох был и обычай, введенный другим учителем. Он говорил,  что
хочет пробудить в нас чувство чести. Когда кто-нибудь...
     Циффель. Простите, я все еще думаю о Гернрейтере.  Обыкновенный  класс,
где не хватает одной парты, и с помощью этих примитивных средств  Гернрейтер
создает вам в уменьшенном виде великолепную модель реального мира! Вы видите
его воочию, этот мир, в котором вам предстоит жить. Гернрейтер набросал  его
лишь несколькими смелыми штрихами, и все же, созданный мастером, он наглядно
предстал  перед  вами.  Держу  пари,  ваш  учитель   действовал   совершенно
инстинктивно, по чистой интуиции! Простой учитель народной школы.
     Калле.  Во  всяком  случае,  он  получает,  таким  образом,  запоздалое
признание. Метод другого учителя был гораздо проще. Он боролся  за  чистоту.
Если какой-нибудь ученик сморкался в грязный носовой платок, потому что мать
не дала ему чистого,  он  должен  быть  встать,  взмахнуть  этим  платком  и
сказать: "У меня сопливое знамя".
     Циффель. Недурно, но все же весьма посредственно. Вы сами  сказали,  он
хотел разбудить в вас чувство чести. Это был  заурядный  ум.  В  Гернрейтере
была искра божья. Он не давал решения: Он  лишь  ставил  проблему  наглядно,
лишь отражал действительность. Выводы он  всецело  предоставлял  делать  вам
самим! Это оказывает, естественно, совершенно, иное  и  весьма  плодотворное
действие. Я вам очень признателен за знакомство с этим великим умом.
     Калле. Не стоит благодарности.

  Вскоре после этого они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.




     Перевод К. Азадовского и Ю. Афонькина.

    Памятник великому писателю Киви. Бедняки получают высоконравственное
                          воспитание. Порнография

В  один  ясный  солнечный день Циффель и Калле прогуливались, беседуя друг с
другом.  Они  пересекли  привокзальную  площадь и остановились перед большим
           гранитным памятником, изображавшим сидящего человека.

     Циффель. Это Киви. Говорят, его сочинения стоит почитать.
     Калле. Писатель он  был,  как  видно,  неплохой,  но  умер  от  голода.
Сочинительство не пошло ему впрок.
     Циффель. Я слышал, тут вообще  есть  такой  обычай:  всякий  порядочный
писатель  должен  умереть  с  голоду.   Но   соблюдается   он   недостаточно
последовательно: по  моим  данным,  некоторые  отправились  на  тот  свет  в
результате злоупотребления алкогольными напитками.
     Калле. Интересно, зачем его посадили перед самым вокзалом?
     Циффель.  По-видимому,  чтоб  другим  неповадно   было.   Здесь   всего
добиваются угрозами. У скульптора  было  чувство  юмора  -  он  придал  лицу
писателя мечтательное выражение, как будто  тот  мечтает  найти  выброшенную
корку хлеба.
     Калле. Были ведь и такие, которые резали правду-матку.
     Циффель. Да, но  главным  образом  в  стихах  или  в  другой  столь  же
малодоступной форме. Это напоминает мне рассказ, который  я  однажды  где-то
читал, речь шла о человеке в соседней комнате. Одна женщина  развлекалась  с
типом, которого она в душе  презирала;  другой  мужчина,  назовем  его  Икс,
мнением которого она дорожила, узнал об этом. Тогда женщина  подстроила  все
таким образом, что когда она однажды снова легла в постель с  первым,  пусть
он будет Игрек, то Икс находился в комнате рядом и мог все слышать. Ее  план
основывался на том, что он будет слышать, но не будет видеть. Надо  сказать,
что Игрек уже слегка поостыл к  ней,  и  женщине  приходилось  его  всячески
распалять. Например, она поправляет при нем подвязки так, что тот,  которого
мы назвали Игреком, все прекрасно видит. Но одновременно  Игреку  что-то  не
слишком любезное говорит, так что Иксу за стенкой все слышно. Но  этим  дело
не  кончается.  Она  обнимает  Игрека   и   стонет:   "Убери   руки!",   она
поворачивается к нему задом  и,  тяжело  дыша,  заявляет:  "Я  не  дам  себя
изнасиловать", она лежит у Игрека на коленях и кричит: "Свинья!" -  и  Игрек
видит все это, а Икс слышит, и тем самым  честь  ее  соблюдена.  Аналогичный
случай был с одним поэтом: каждый раз перед тем, как выйти  на  эстраду,  он
шел во двор и пачкал ботинки в грязи - пусть публика видит, что из презрения
к ней он даже ботинок не чистит.
     Калле. Вы написали что-нибудь новое?
     Циффель. Я набросал план и готов его вам прочитать. Боюсь, что  у  меня
не будет времени оформить это в виде развернутых глав.  Я  начну  с  первого
раздела. (Читает.) "Сражения в снежки. Бутерброды. Ганс  из  швейцарской.  У
мамы мигрень. Опять к  обеду  опоздал.  Занятия  в  школе.  Учебники.  Можно
подтереть резинкой. Большая перемена; Натрясли каштанов.  Собака  мясника  у
тумбы. Приличные дети босиком не ходят. За  перочинный  ножик  трех  волчков
мало. Игра в камушки. И в колечки. Роликовые коньки. Ракушки. Камнем в окно.
Меня там не было. Они сидят на одной капусте, зато  никогда  не  болеют.  Не
мешай папе. Ложись спать. Отто огорчает свою  маму.  Откуда  он  таких  слов
набрался? Подавая руку, надо смотреть в глаза".
     Как вам это нравится?
     Калле. Трудно сказать. Читайте дальше.
     Циффель. "В церкви святой Анны звонят к вечерне. Сбегай  за  пивом.  На
Клаукештрассе повесился господский кучер. Марихен с милым на скамье  коленки
отсидела. Ножик бросают с ладони, от локтя, от  подбородка,  с  макушки,  от
плеча. Если воткнется под углом - тоже считается. Он что-то написал мелом на
воротах конюшни. Дали знать в полицию.  Игра  в  деньга:  швыряют  об  стену
пятипфеннигавую монету. Чья дальше отскочит. Кучер отпрыгался, а вот  каково
вдове. В Катценштаделе живут одни головорезы. Мелом? Откуда у "его мел?  Еще
игра: заостренный колышек загоняют в землю, его надо выбить другим колышком.
Я тебя самого загоню в землю вместо колышка, дрянь ты этакая! Променял  всех
своих оловянных солдатиков.  Индейцы,  германцы,  русские,  японцы,  рыцари,
Наполеон, баварцы, римляне. На второй год. Давно пора бы  знать,  вон  какой
дылда вымахал. Собака. Сволочь. Зас...ец.  Г...юк.  Падаль  вонючая.  Пижон.
Дубина.  Олух.  Скотина.  Падло.  Размазня.  Деревня  неумытая.   Социалист.
Подонок.  Потаскуха.  Ублюдок.  Куриная  грудь.  Расширение  сосудов.  Горб.
Попрошайничать запрещено. Имейте в виду, в  доме  четыре  живет  полицейский
чиновник".
     Третий раздел: "Воскресный вечер. Духовой  оркестр  в  саду  у  пивной.
Горячие сосиски с булочкой. У этих девиц нехорошая болезнь.  Когда  идешь  к
женщине... Хазэнгассе, одиннадцать. Патер церкви святого Максимилиана.  А  у
Крамлихов йозеф  идет  в  священники.  Темные  круги  под  глазами.  С  иной
прихожаночкой и о греховном  поговорить  не  грешно.  Девчонка,  совсем  еще
ребенок. Только надо держать себя в руках, а то сделаешь ребенка.  Биркенау.
Скамейки. Ширина брюк.  Этот  тип  списывает.  По  четыре  в  ряд.  Руки  из
карманов, шантрапа! Велосипед. Пусть  сначала  резина  обсохнет.  Молоко  на
губах не обсохло, где  ему.  В  платной  библиотеке.  Барышня  в  очках.  Не
удостоила взглядом. Пять пфеннигов за книжку. А какая у нее грудь! За те  же
деньги. В купальне без полотенца всего десять пфеннигов. Женское  отделение.
Каштаны. На знойном юге. На городском валу  тоже  есть.  Пловец  и  лодочка,
знаю, погибнут средь зыбей. Богом избранный народ. Ну, желаю удачи".
     Калле. Как вам удалось сделать из этого  нечто  целостное?  Неужели  вы
прямо записываете все, что вам приходит в голову?
     Циффель. Ну что вы. Я сознательно компоную. Но только  реальные  факты.
Хотите послушать еще один раздел?
     Калле. Конечно.
     Циффель. "Это приятно, но бывают последствия. Менструация. Марихен  шла
среди холмов и рвала голубичку. Крестьянский темперамент. С  этой  можно.  А
вдруг попадешься. Если нет шестнадцати, за это  под  суд.  Пять  раз.  Когда
начинает ветер дуть, крепче прижми подол, а то увидят там что-нибудь.  Стоя.
Влипли. Пять марок. Во  время  майского  молебна.  Нецеломудренно.  Смертный
грех. Это ощущение .пронизывает насквозь. Ух, горячая, прямо  огонь.  Избить
до полусмерти. Он назвал не свою фамилию. Уж как он меня  утешил.  Пока  муж
сидел в тюрьме. Уже не девушка. Их засекли в городском  парке.  Сначала  они
ломаются. Мороженое стоит пять пфеннигов. Билет в кино - двадцать пять.  Они
это любят. Смотри мне в глаза! Сзади! Или на французский манер".
     Пятый  раздел:  "Золя.  Похабщина.  Казакова  (соблазнили   иллюстрации
Бейро). Мопассан. Ницше. Блайбтрой, описания сражений. Тут  выйдет  к  тебе,
император, из гроба твой верный солдат. В платной библиотеке. И в  городской
тоже. Если ты будешь читать целыми днями, то к девятнадцати  превратишься  в
неврастеника. Но существует ли бог? Занимайся-ка  лучше  спортом,  как  все!
Л_и_б_о он  добр,  л_и_б_о  всемогущ.  Вот  образчик  современного  цинизма.
Человеком свободной профессии. Предначертан немцам путь. Пока  ты  сидишь  у
отца на шее, я не потерплю подобных взглядов. В мир бессильный,  одряхлевший
силы новые вдохнуть. Осточертело. In corpore sano. Гобино,  Ренессанс.  Люди
Ренессанса. Все  это  прекрасно,  но  людей  свободной  профессии  развелось
слишком много. Фауст. В походном ранце каждого немца. С песнею на смерть.  В
лесу зеленом пели так сла-а-дко соловьи. Меня ты спрашивать не смей,  откуда
я и кто я. Был ли Шекспир англичанином?  Мы,  немцы,  -  самый  образованный
народ. Фауст. Войну семидесятого года выиграл немецкий  учитель.  Отравление
газом и mens sana. Ученый в Венериной горе. Мир праху его: он был  стоек  до
конца. Бисмарк был музыкален. Бог с праведниками, они не ведают, что творят.
Сильные батальоны в его помощи не нуждаются. Они всегда правы. Искусственный
мед  питательней  пчелиного,  да  и  народу  доступнее.  Наука   установила.
Окопавшийся там противник  разбит.  Самая  лучшая  победа  -  окончательная.
Пожертвования принимаются и после спектакля".
     Калле. Мне нравится, как вы постепенно подводите к войне.
     Циффель. Значит, сделать развернутые главы?
     Калле. Зачем?
     Циффель. Это кажется модернизмом. Модернизм устарел.
     Калле. Вам не следует руководствоваться только этим. Ведь  человек  как
таковой тоже устарел. Думать - устарело, жить -  устарело,  есть  и  пить  -
устарело.  По-моему,  вы  можете  писать  все,  что   хотите,   потому   что
книгопечатание тоже устарело.
     Циффель. Ваши доводы успокаивают меня. К тому же наброски и а этих пяти
листках  -  всего  лишь  эскиз  к  портрету.  А  в  мемуарах   говорится   о
нравственности.
     Калле. Я думал о ваших мемуарах. Мы, жители бедных кварталов,  получили
более нравственное воспитание, чем вы. Когда мне было семь лет,  я  продавал
по утрам до школы газеты, и  это  было  прилежание,  а  деньги  мы  отдавали
родителям, и  это  было  послушание.  Если  отец  приходил  домой  пьяным  и
чувствовал себя скверно, оттого что пропил половину недельного заработка, то
он избивал нас, и мы учились переносить боль, а если  нам  давали  картошки,
хотя бы немного, то мы должны были говорить "спасибо", очевидно, из  чувства
благодарности.
     Циффель. Таким образом, вы воспитали в  себе  массу  добродетелей.  Нет
ничего легче, как выжать из бедняков все, что угодно. Из них  выжимают  даже
добродетели. Но я убежден, что до совершенства вам было еще  далеко.  У  нас
была когда-то служанка, работящая и  чистоплотная  и  все  такое,  уж  такая
старательная, просто на редкость. Вставала она в шесть утра, почти никуда не
ходила, гулять ни с кем не гуляла, вот ей и приходилось развлекаться с нами,
с малышами. Она обучала нас различным играм: например, мы должны были  найти
какой-нибудь маленький предмет, скажем, старательную  резинку,  которую  она
прятала где-нибудь на себе, там, где начинается чулок, или между грудей, или
там, где срастаются ноги. Нам очень нравилась эта игра, но мой младший  брат
по глупости рассказал об этом матери; это не привело ее  в  восторг,  и  она
заявила, что мы слишком малы, чтобы играть в такие игры, и что  Мария  вовсе
не  так  добродетельна,   как   считалось.   Вот   видите,   она   оказалась
несовершенной. Отец объяснил это тем, что она из простонародья.
     Калле. Ему следовало  давать  ей  побольше  выходных  дней.  Но  тогда,
разумеется, посуда оставалась бы невымытой, и поэтому вы полностью  зависели
от ее нравственности.
     Циффель. Зависеть от этого было необыкновенно приятно. Я помню,  как  я
радовался потом, что мораль при  реализации  обнаруживает  множество  слабых
мест. Мне было семнадцать лет, и у  меня  была  подружка,  посещавшая  школу
святой Урсулы, пятнадцатилетняя девочка, но вполне  созревшая.  Взявшись  за
руки, мы катались с ней на коньках, но этого хватило ненадолго,  так  как  я
обнаружил, что она меня любит; как-то по особенному она сопела, когда  я  по
пути домой целовал ее. Я посвятил в это дело  товарища,  и  нам  обоим  было
ясно, что кое-что должно произойти, но товарищ сказал, что все  это  не  так
просто - не располагая предварительными сведениями, можно здорово  влипнуть,
- был случай, когда двое не могли освободиться друг  от  друга,  это  иногда
бывает с собаками, на них тогда выливают ведро воды, чтобы разлучи