----------------------------------------------------------------------------
     Перевод Н. Кудрявцевой
     UN FEU DEVORE UN AUTRE FEU
     Эрве Базен. Собрание сочинений в четырех томах. Т.4
     М., "Художественная литература", 1988
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
 
     Кровь, Креон, придает густоту пурпуру.  Идет  ли  речь  о  мужчине  или
женщине, идет ли речь о моих подданных, - если они  хотят  быть  счастливыми
мне во вред, горе их счастью!
 
                                                                     Менандр 
 
     Страсть быстролетна. Если иная для  нас  и  бессмертна,  значит,  некая
драма, смеясь, ее прервала и увековечила в рамках эпохи.
 
                                                                       Нимье 
 
     ...и огонь пожирает огонь.
 
                               Шекспир, "Ромео и Джульетта" 
 

 
     Ну разве сейчас подходящий момент? Вокруг бушуют бои, а Мария  молится.
Она, пожалуй, сейчас единственная из всех в  церкви,  кто  целиком  поглощен
службой. Мануэль и сам не мог бы сказать, трогает это  его  или  раздражает.
Когда девушка молится за тебя в твое отсутствие, значит, она думает о  тебе,
и это не может не трогать. Но когда она молится за тебя, стоя рядом, что тут
можно сказать? Если и так все ясно, нужно  ли  тешить  себя  иллюзиями?  Для
Мануэля в этом есть что-то непостижимое, озадачивающее - словно на его место
встал кто-то другой, на чью долю выпало "перекинуть  мостик"  (по  выражению
Марии) между двумя существами, которых, казалось бы, в эту минуту  ничто  не
разъединяет. Недаром в нем тотчас возродилось ощущение духовной  пропасти  -
даже не пропасти, а враждебности, - которую,  к  сожалению,  ему  не  всегда
удавалось преодолеть; еще совсем недавно он ни за что бы не поверил, что это
чувство может сосуществовать со страстью, более  того  -  обострять  ее.  На
языке так и вертится старый как мир довод: "Да полноте, Мария! Если  бы  бог
существовал, в мире царила бы  справедливость,  каждому  воздавалось  бы  по
заслугам и бог  отвергал  бы  все  молитвы,  все  способы  давления  как  не
соответствующие идеальному порядку в мире..." А для  философствования  разве
сейчас подходящий момент? Как  поразительно  хороша  Мария  в  этом  зеленом
платье, с этими  ее  удивительными  волосами  цвета  меди,  рассыпанными  по
плечам! Право же, нельзя на нее сердиться за  то,  что  она  воспользовалась
случаем и представила своей родне человека, с которым, быть может, последует
примеру своей сводной сестры.
     Разве можно сердиться на нее за это публичное признание их отношений  -
ей ведь с таким трудом удалось преодолеть  собственную  сдержанность,  да  и
сдержанность своего спутника, - за то  мужество,  которое  понадобилось  ей,
чтобы заставить кое-кого примириться с  его  присутствием,  за  ту  радость,
какой она вся лучится, совершенно не думая о последствиях. Мануэль понимает,
почему у него на сердце кошки  скребут:  он  злится  прежде  всего  на  себя
самого.  Он  переминается  с  ноги  на  ногу,  внутренне  обвиняя   себя   в
бездействии, в том, что бросил все, устремившись навстречу личному  счастью.
Невозможно понять, близко или далеко  трещат  выстрелы.  Просто  невозможно,
находясь в церкви, где бьется о стены эхо, догадаться, по  чему  и  по  кому
стреляют или хотя бы где идет бой.
     Порой кажется,  что  стреляют  в  центре  города,  порой  -  что  много
западнее, в стороне предместий. Неясно  даже,  между  кем  и  кем  произошло
столкновение. Вся ли армия брошена против народа,  чтобы  поставить  его  на
колени? Или мятежные полки бьются с частями, верными правительству? В  ответ
на одиночные выстрелы раздаются длинные пулеметные или  автоматные  очереди,
потом все  тонет  в  тяжелом,  глухом  гуле;  самолеты  прорезают  этот  гул
оглушительным грохотом, в  котором  полностью  тонет  голос  священника;  он
умолкает,   потом   снова   возобновляет   свое   бормотанье.   Приземистый,
кругленький, нервно сжимая руки, он вертит головой - направо, налево,  точно
боится, что двери в церкви рухнут под напором извне; он промокает влажный от
пота лоб и, торопясь покончить с обрядом, произносит:
     - В заключение, дети мои, я желаю вам и вашим  семьям  жить  в  мире  и
согласии, которого - увы! -  в  эти  тягостные  часы  так  недостает  нашему
многострадальному отечеству...
     Оглушительный  взрыв  обрывает  его  на  полуслове,   он   вздрагивает,
багрово-красное  лицо  мгновенно  белеет,  лишь  на   скулах   остается   по
фиолетовому пятну. Где-то совсем рядом  разорвалась  бомба  или  взлетел  на
воздух дом. Со звоном посыпались стекла, и центральная люстра закачалась  на
тросе, позвякивая  подвесками.  Все  оборачиваются:  Лила,  кузина  невесты,
вскрикнула и, вся дрожа, вцепилась в подставку  для  молитвенника;  но  вот,
смертельно бледная, стыдясь обмоченной юбки, она уже спешит по  центральному
проходу, оборачивается, торопливо приседает  перед  алтарем  и  на  цыпочках
покидает церковь.
     - Им бы следовало  отложить  церемонию,  -  шепчет  Мануэль,  пользуясь
мгновеньем затишья.
     Мария вздрагивает и, вернувшись с небес на землю, кладет ладонь на руку
Мануэля, который машинально тоже ухватился за подставку для молитвенника.
     - Невозможно, -  шепчет  она.  -  Половина  родственников  приехала  из
провинции.
     "Если б только я знал сегодня утром", - говорит самому себе Мануэль.
     Если б только он знал, если бы не лег в полночь, если бы  не  проснулся
так поздно, если бы заранее не освободил себе этот  день,  если  бы  не  жил
один, если бы послушал радио, он не пришел бы сюда и не находился бы  сейчас
в церкви - впервые с тех пор, как он вышел из  сиротского  приюта,  -  и  не
торчал бы как чучело на этой дурацкой  свадьбе,  в  то  время  как  там,  за
стенами, неожиданно развязалась игра, в которой решается его  участь.  Здесь
же вокруг него лишь удрученные лица да кривые усмешки. Всех  этих  Гарсиа  и
Пачеко - от силы человек десять из них Мануэль знает по имени - он  тысячами
видел на митингах, где они,  пылая  праведным  гневом,  выступали  "за"  или
"против" него. То, что происходит сейчас  за  этими  стенами,  происходит  и
внутри, между двумя кланами, которые вот-вот сольются; Мануэль прекрасно все
видит: те, кто еще вчера находил его вполне представительным, а сегодня  уже
считает скомпрометированным,  стараются  не  смотреть  на  него,  другие  же
испепеляют его огнем своих взглядов.
     Тем временем падре приступает к чтению первого текста, который жених  и
невеста выбрали, чтобы их бракосочетание заиграло своими, особыми  красками,
- это отрывок из "Песни песней", падре барабанит его recto tono  {Монотонным
голосом (лат.) (Здесь и далее примеч. перев.)}, будто коммюнике:
     - "Приди, возлюбленный мой! И вот идет он,  и  расступаются  перед  ним
кручи, холмы..."
     Наступившее снова затишье, весьма относительное, позволяет падре,  хотя
никто его и не слушает, добраться до конца. Из сотни родственников и друзей,
которым были разосланы приглашения, отсутствует больше половины, а  те,  кто
пришел, расселись по всей церкви отнюдь не  случайно  возникшими  группками.
Разумеется, и справа и слева от прохода сидят все те же чиновники, все те же
ремесленники. Но если одни просто чуть  приоделись  ради  праздника,  другие
щеголяют своей элегантностью, всем своим видом пытаясь  показать,  что  они,
мол, не лыком шиты. Но самое забавное, конечно, наблюдать, как они  слушают,
стараясь ничего не упустить. С  одной  стороны,  каждый  делает  вид,  будто
поглощен службой, а на самом деле, как и сосед,  напряженно  ловит  новости,
которые шепотом передают по рядам те, кто  прихватил  с  собой  транзисторы.
Шнурок, спускающийся с шеи дядюшки Хосе, можно было бы принять, пожалуй,  за
часть слухового аппарата, если бы губы дядюшки  не  шептали  что-то  на  ухо
Елене, которая то прижимается к нему, то откидывается к тетушке Беатрисе,  и
та, получив информацию, в свою очередь повторяет те же телодвижения.  А  вот
Артуро, владелец грузовика, и не думает прятать приемник  -  держит  его  на
животе, крепко прижав к себе локтем; физиономия у него так и сияет,  он  без
конца крутит ручку, подправляя волну, и со счастливо-наглой ухмылкой  делает
победоносные жесты рукой.
     - "И был брак в Кане Галилейской, и матерь Иисуса была там.  Был  также
зван Иисус и ученики Его  на  брак",  -  слышится  монотонный  голос  падре,
который читает теперь Евангелие от Иоанна, держа Библию в трясущихся руках.
     - Благонамеренные граждане, ликуйте! Прочие же пусть знают: за  каждого
павшего солдата мы  расстреляем  пятерых!  -  возвещает  транзистор  Артуро,
который, перепутав, куда надо крутить ручку, неожиданно  для  себя  прибавил
звук.
     Падре прервал чтение текста и пристально смотрит  на  виновного,  качая
головой. Артуро весь напрягается и застывает  в  благоговейной  позе,  пряча
подбородок  в  складки  отливающих  синевой,  хотя  и  свежевыбритых,   щек.
Бормотанье возобновляется:
     - "И как недоставало вина..."
     В возникшем вдруг  оглушительном  грохоте  никто  уже  не  слышит,  что
произошло дальше. В игру вступает тяжелый  пулемет,  но  и  его  перекрывает
уханье пушки, которая, видимо, бьет прямой наводкой, ибо между  выстрелом  и
разрывом снаряда проходит лишь  доля  секунды.  Шум  нарастает,  наполняется
криками, треском рушащихся стен, лязгом железа  и  снова  звоном  стеклянных
градин. Звон раздается даже тут, в самом нефе: шальная пуля  прошла  навылет
из одного витража в другой. Пурпурная россыпь - часть одеяния святого  Петра
-  упала  к  ногам  Альфонсо,  брата  Артуро.  Альфонсо  поднимает  осколки,
рассматривает, передает из рук в руки. Мужчины  сутулятся,  опускают  плечи,
женщины, вцепившись мужу в руку, запрокидывают голову, всматриваясь в своды.
     - Пора кончать, здесь же опасно! - вопит Мирейя,  длинная,  тощая  жена
Альфонсо.
     - Армия уже целый час предупреждает: расходитесь по домам, мы ни за что
и ни за кого не отвечаем, - подхватывает Альфонсо.
     - Надо еще суметь добраться до  дому!  На  улице-то  еще  хуже,  чем  в
церкви! - не менее громко изрекает Артуро.
     Но Мирейя, не дожидаясь окончания службы, хватает за  руки  двух  своих
дочек - обе в одинаковых розовых платьях, темные волосы одинаково  лежат  по
плечам - и, шурша шелком, тащит их за собой по приделу. Альфонсо  с  братом,
поколебавшись мгновение, бросаются  им  вдогонку;  их  примеру  следуют  две
кузины, не преминув опустить по дороге указательный палец в  святую  воду  у
последней колонны и машинально перекреститься. Но приотворенные  было  двери
тут  же  снова  захлопываются  под  мощный  лязг  гусениц,  рев  моторов   и
неразборчивые слова приказов, выкрикиваемых в  рупор.  Скопившаяся  у  двери
группа понуро стоит, медлит, и в конце концов каждый  возвращается  на  свое
место. Паники удалось избежать, и жених с невестой, которые уже готовы  были
прервать церемонию и кинуться за советом к  растерявшимся  родителям,  вновь
предстают  перед  алтарем.  Где-то  воет  сирена.  Значит,  еще   существуют
пожарные, которые спешат на борьбу с огнем, туда, где упали бомбы?  А  падре
продолжает дрожащим от страха голосом:
     - Хорхе и Кармен, вы слушали слово господа нашего, который посвятил вас
в таинство любви. Вы сейчас берете  на  себя  определенные  обязательства  в
отношении друг друга. По велению ли сердца и без...
     Пушка заговорила  с  новой  силой;  разрывы  следуют  один  за  другим;
самолеты летят и летят без конца, и волны их атак  сотрясают  здание,  вдоль
которого ползут тяжелые танки. Никто  не  в  силах  разобрать  ни  слова  из
бормотания Хорхе и Кармен - они косятся  на  продырявленный  витраж,  потом,
собрав последнее мужество, что-то, запинаясь, мямлят. Венчание глухих! Обряд
идет своим чередом лишь потому, что у обоих есть по шпаргалке - по  сборнику
литургий. Тщетно борясь с децибелами, вопросы и ответы  следуют  наугад.  До
присутствующих  все  же  долетает  обрывок   фразы,   которую,   надрываясь,
выкрикивает падре:
     - А теперь, перед лицом господа нашего, скажите, что вы согласны.
     Но "Кармен, согласна ли ты стать моей женой?", как и  "Хорхе,  согласен
ли ты стать моим мужем?", и  оба  ритуальных  "да"  можно  угадать  лишь  по
движению губ, а обмен кольцами - лишь по движениям рук, и руки  так  дрожат,
что новоявленным супругам стоит огромного труда надеть кольца друг другу  на
палец. Хосе вытаскивает из уха крошечный наушник и  с  такой  безнадежностью
разводит руками, что Мануэлю все становится ясно.
     Если друзья Хосе, а значит, и друзья Мануэля перестали вещать, если  их
станция умолкла, значит, противник завладел  ею.  Достаточно  посмотреть  на
Артуро, чтобы получить подтверждение. Прижав транзистор теперь уже  к  щеке,
Артуро вовсю ликует и нагло, победно поднимает кверху большой палец.  Грохот
стоит такой, что Мануэль достает из кармана записную книжку, вытаскивает  из
нее миниатюрный карандаш и на первой попавшейся странице царапает:
     "Мария, положение становится угрожающим. Мое место - не здесь".
     И краснеет. Если его место не здесь, в этой церкви, чего  же  он  ждет,
почему не уходит? Почему он говорит об этом девушке,  которая  сделает  все,
чтобы его удержать?
     Она снова углубилась в молитву, закрыв глаза, и нетрудно догадаться,  о
чем она просит: "Любовь исходит от тебя, господи. И если я сама не  понимаю,
как полюбила этого человека, который не держит тебя в своем сердце, я должна
не только себе ставить это в укор, но и тебе. В эти страшные минуты я вверяю
его твоему  попечению..."  Мануэль,  продолжая  держать  раскрытой  записную
книжку, вновь чувствует, как его затопляют волны нежной враждебности.  Мария
ни разу не сказала ему: "Я молюсь, чтобы господь вразумил вас".  Мануэль  не
потерпел бы этого. Но и сам он ни разу не пытался переубедить ее - этого она
бы не потерпела. Он легонько подталкивает ее локтем, Мария  снова  открывает
глаза и так отчаянно  трясет  головой,  что  волосы  распадаются  на  прямой
пробор. Она берет записную книжку, потом карандаш и отвечает:
     "Поздно! Да знаете ли вы хоть, куда идти? И вообще - свадьба кончилась,
выйдем вместе".
     Мария  поднимает  лицо  и  старается  улыбнуться.  На  северной   стене
появляются зеленые, розовые, синие пятна, они колеблются, наползают одно  на
другое, как блики яркого солнечного света под деревьями. В  середине  белеет
пятно от дыры в витраже. Тени колонн  обозначаются  резче,  а  неф  заливает
слепящий свет - в этот час солнце, обогнув доходный  дом,  расположенный  по
соседству, добирается до церкви и  устраивает  в  ней  разноцветную  радугу.
Кратковременная передышка! Падре, повернувшись к фисгармонии,  обнаруживает,
что органист исчез - никто  и  не  заметил,  когда.  Священник  застывает  с
раскрытым  ртом,  едва   затянув   благодарственный   гимн,   и,   досадливо
поморщившись, умолкает; затем, простерши руки ладонями вниз над юной парой -
они, как положено, низко склоняют голову, невеста, однако, успевает чуть по-
вернуть шею и покоситься на часы-браслет жениха,  -  он  соединяет  молодых.
Первая фраза, вознесенная к люстре, звучит очень торжественно:
     - Господи, ты сотворил мужчину и женщину, чтобы они в союзе тела и духа
стали единым целым...
     Конец  молитвы,  призывающей  благословение  небес,  тонет  в   людском
неистовстве. Понимая, что падре покончил с главным, что после  благословения
не  будет  ни  мессы,  ни  шествия,  присутствующие  зашевелились.   Женщины
подхватывают сумочки, мужчины разглаживают брюки, подруга невесты натягивает
длинные перчатки. Наконец, опустив воздетые руки, падре отчеканивает:
     - И даруй им, боже, счастливый удел, и пусть вступят они однажды вослед
за Христом, господом нашим, в светлое царствие твое!
     Под шарканье подошв большинства присутствующих, которые уже двинулись к
выходу, в ответ звучит нестройное "аминь".
 
                                   * * * 
 
     Молодые бегом бросились к алтарю расписаться в книге  и  так  же  бегом
бросились к родственникам, сбившимся в кучу на паперти  и  обсуждавшим,  как
быть дальше. Улица, на которой гусеницы оставили  жирные  следы,  непривычно
пустынна и словно поставлена под  охрану  машин,  которые  двумя  вереницами
вытянулись вдоль тротуаров. Мостовая между рядами серых домов разной высоты,
среди которых больше современных бетонных зданий, чем  старых,  каменных,  а
надо всем этим торчат заводские трубы - из конца в конец улицы пуста.  Прямо
посередине стоит брошенный автобус, и единственное живое существо - собака -
поскуливает, обнюхивая двери. Живут тут в основном мелкие буржуа, и  витрины
большинства магазинчиков укрыты железными  шторами,  остальные  же,  видимо,
брошены владельцами. Закрытые ставни и задернутые занавески  делают  как  бы
слепыми фасады домов - лишь то тут, то там виднеются  вывешенные  на  всякий
случай  флаги.  Звуки  разыгравшейся  трагедии,  приглушенные  до  сих   пор
церковными стенами, теперь без помех бьют по барабанным  перепонкам.  Однако
сильный  запах  гари,  перегретой  смазки,  столбы  дыма,  вздымающиеся  над
крышами, мрачная пляска проносящихся в  разных  направлениях  самолетов,  не
позволяют установить точное место, где идут бои.
     - Надеюсь, вы  не  собираетесь  нестись  через  город  всем  скопом?  -
надрывается Артуро. - Всякие сборища запрещены.
     - Да ресторан совсем рядом! - кричит Хосе.
     - А если он закрыт? - стонет Елена.
     - Надо рискнуть! Уж невесту в фате видно издалека, так что  Кармен  нам
будет защитой! - невозмутимо  провозглашает  патриарх,  седовласый  Фернандо
Пачеко,  подталкивая  в  спину  внучку,  куда  менее   уверенную   в   своей
неприкосновенности, чем он.
     Довод достаточно весом, и клан Пачеко  в  конце  концов  увлекает  клан
Гарсиа следом за Кармен, которая сходит на мостовую и идет словно ступая  по
стеклу. Мануэль, державшийся все это время в стороне, взмахом руки прощается
с будущими родственниками, но почти никто ему  не  отвечает.  Он  ничуть  не
удивляется, обнаружив, что шофер уже не ждет его в машине;  впрочем,  машина
украшена кокардой и пользоваться ею сейчас  все  равно  невозможно.  Мануэль
подсчитывает флаги.
     - Смотрите-ка! - восклицает он. - А все-таки нашелся  храбрец,  который
не побоялся в знак траура приспустить свой.
     - Идемте, - молит Мария, вцепившись ему в локоть.
     Раз невеста - залог целости и сохранности для всех, она  может  сыграть
эту роль и для Мануэля, хотя главная опасность таится именно  в  нем.  И  он
прекрасно это понимает. Он тщетно пытается отстраниться от Марии, а та тянет
его за собой, заставляет сойти на одну ступеньку, потом на  другую.  Вот  он
уже на тротуаре. А вот - на краю мостовой, между "крайслером"  и  "тойотой",
метрах в тридцати позади всей компании, которая удаляется, сбившись  стадом,
дробно стуча восемьюдесятью каблуками. Внезапно Артуро оборачивается.
     - Ну уж нет! - исступленно ревет он. - Чтоб никаких красных! Убирайтесь
к дьяволу! - и, не задерживаясь, бросает через плечо: - А ты,  дура,  оставь
этого негодяя! Он  же  в  черном  списке.  Смотри,  станешь  вдовой  еще  до
свадьбы...
     Воздух наполняется гулом очередной эскадрильи,  тени  самолетов  плывут
вверх по проспекту, и Артуро снова примыкает  к  группе,  которая  бежит  по
проспекту вниз; храбрецы  мужчины  в  арьергарде  укрываются  за  женщинами,
спешащими следом за Кармен, их белым флагом. Если и нашелся  среди  беглецов
кто-то, считавший, что политическим страстям не место  в  лоне  семьи,  если
кто-то и возмутился - а  это  вполне  возможно,  поскольку  Хосе,  шагавший,
размахивая руками, рядом с Артуро, пытался  что-то  ему  доказать,  -  Мария
никогда об этом не узнает. Она в объятиях Мануэля,  ее  подбородок  уткнулся
ему в шею, ее рыжие волосы, сплетаются с его темной шевелюрой. Она шепчет:
     - Я остаюсь с вами, Мануэль! - И, не отдавая себе  отчета  в  том,  что
задерживает его, что дорога каждая  минута,  добавляет:  -  Бегите,  бегите,
Мануэль!
     Она так растерянна, так близка к обмороку, что Мануэль не  решается  ни
отстраниться, ни напугать ее еще больше, признавшись в том, что  он,  как  и
она, лишился всего и понятия не имеет, как быть, куда сейчас бросаться;  что
он не предвидел поражения, не подготовил никакого убежища, даже и  не  думал
об этом, что он  презирает  свое  бессилие  и  чувствует  себя  чуть  ли  не
изменником. Закрыв глаза, не шевелясь, Мануэль с горечью  ощущает  нелепость
ситуации. Это чудовище - Мануэль Альковар, человек, находившийся  у  кормила
власти, трибун, вызывавший ненависть как у  оппозиции,  так  и  у  военщины,
человек, чьи фотографии столь часто появлялись в газетах, - вот он, господин
генерал! Он здесь, стоит  посреди  улицы,  всем  на  обозрение,  и  обнимает
девушку. Да первый же патруль...
     Мануэль открывает глаза, и они чуть не вылезают у него из орбит, однако
у него хватает разума впиться губами в губы Марии  и  хотя  бы  помешать  ей
закричать. Он не заставил себя ждать, этот первый патруль, он тут  как  тут!
Из  боковой  улочки  на  ребристых  шинах  выезжает   машина   -   небольшой
бронеавтомобиль, какие компания "Панар" экспортирует во все страны Латинской
Америки; среди общего грохота он  едет  почти  неслышно.  И  проходит  мимо,
выплевывая рыжеватый газ, с той медлительностью железного носорога,  которая
свойственна маленьким броневикам. Позор сержанту, позор  всему  экипажу,  не
узнавшему врага! Машина удаляется, не обращая  внимания  на  эту  влюбленную
парочку, которой, видать, нет дела ни до чего на свете, раз она обнимается в
самой гуще этой заварухи.
     Но вот дула спаренных пулеметов слаженно поворачиваются, опускаются  на
несколько градусов - это еще что за сборище в нижней части проспекта?! О чем
прежде всего подумали те, кто сидел в бронеавтомобиле? Кому придет в голову,
что это свадьба? Сзади - и этого патриарх, выставивший  вперед  невесту,  не
мог  предугадать  -  они  видели  только  группу,  какие  сейчас   десятками
формировались в  предместьях  и  рыскали  в  поисках  оружия,  или  пытались
где-нибудь учинить саботаж, или пробовали  соединиться  с  другими  бандами,
чтобы оказать сопротивление путчу, а такие  группы  приказано  обезвреживать
любым путем. Ошибки тут быть не может! Раз люди улепетывают, значит,  у  них
совесть нечиста. Вы только взгляните, взгляните вон на того безумца - поднял
руку, а дружки его, совсем потеряв голову от страха, понеслись еще  быстрей.
Когда люди хотят сдаться, они останавливаются. Когда люди хотят сдаться, они
поднимают обе руки кверху, а не одну, да еще так,  точно  кулак  показывают.
Кулак?  Но  это  же  откровенный  вызов!  Бронеавтомобиль  прибавляет  газу,
устремляется на беглецов и с пятидесяти метров открывает огонь.
  

 
     Отчаявшись дозвониться до Парижа, Сельма, как всегда в минуты волнения,
бросает  взгляд  на  генеалогическое  древо,  с  которого  спускаются  шесть
медальонов; древо это - чистая фикция, ибо уж слишком далеко отстоят друг от
друга  Гюлльшпенг  (где  отец  и  мать  Сельмы  проживают  свою  folkpension
{Государственную пенсию (швед.).} в  1500  крон  на  берегу  озера  Дальбо),
городок Ире (в лесистом Верхнем Анжу, где вдова, мадам Легарно, еще держит в
деревне бакалейную лавку)  и  многочисленные  места  пребывания  супружеской
четы, людей во  многом  схожих,  а  во  многом  различных,  которых  недавно
перевели в Южную Америку. Сельма хочет улыбнуться.  И  ей  это  удается.  На
древе, последним отростком которого является розовощекое существо с голубыми
глазами и светлыми ресницами, скоро появится седьмая ветвь.  Но  тут  Сельме
приходится склониться к аппарату и крикнуть в трубку:
     - Ничего не могу поделать! Связи нет.
     Сельма больше не  улыбается.  Она  встает  из-за  письменного  стола  и
подходит к окну, по обе стороны которого,  как  свидетельство  скандинавской
любви к вечнозеленым растениям, стоят два фикуса с длинными узкими листьями.
Да, заваруха что надо!  Сколько  же  их?  Эрик,  военный  атташе,  которого,
конечно, вовсе не радуют всякие реплики насчет того, как используется  "его"
техника, все утро не спускал  глаз  с  неба,  уверяя  каждого  встречного  и
поперечного, что все истребители - американского  производства,  -  так  вот
Эрик говорит, что их скопилось уже около двухсот,  гостиные  битком  набиты,
точно во  время  приема  14  июля.  Сельма  сама  убедилась  в  этом,  когда
спустилась вниз перекусить; в большинстве своем это были мужчины,  и  стоило
на них взглянуть, как  становилось  ясно,  чем  они  занимались  и  к  какой
принадлежали  партии;  имена  многих  значились  в  списках,  которые  хунта
зачитывала по радио, требуя, чтобы эти люди явились в ближайший  комиссариат
полиции. Но Сельма заметила  среди  них  две-три  семьи  в  полном  составе,
включая грудного ребенка: его мать, дочь министра, в спешке не захватила  ни
пеленок, ни  соски,  и  теперь  никто  не  мог  успокоить  младенца,  ибо  в
посольстве не было того сорта порошкового молока, к которому он привык.
     Сколько же их будет вечером? Каждую минуту прибывают все новые и  новые
кандидаты на право убежища; едва переступив порог, они  попадают  в  объятия
своих, и теперь их уже столько, что приходится направлять их в сад, где  они
располагаются на траве, инстинктивно группируясь вокруг своих лидеров.
     - Сельма! - кричит кто-то с лестницы.
     Но Сельма не отвечает. Положив руку на живот, начинающий выступать  под
свободным платьем, она слышит лишь  хрип  девочки,  которая  внезапно  упала
прямо на клумбу и забилась в припадке эпилепсии. Сельме  и  самой  точно  не
хватает воздуха среди этой шумной, говорливой толпы; перебивая друг друга на
своем певучем языке, столь не похожем на классический испанский,  оставшийся
у нее в памяти со времен лицея, они взвешивают свои шансы  или  ругаются  на
чем свет стоит. У Сельмы такое ощущение, будто  она  слишком  туго  затянула
бандаж, хотя его на ней вовсе нет. Она устремляет взгляд вдаль. Туда, где за
посольским садом утопает в зелени  городской  парк,  настоящий  ботанический
рай; там важно расхаживает по  дорожкам  старик  сторож  в  соломенно-желтой
униформе, там струи большого  фонтана  непрерывно  освежают  воду,  чтоб  не
подохли золотые рыбки, и  пенящийся  каскад  падает  в  искусственную  реку,
вьющуюся вдоль газонов, которые тщательно выстригает  механическая  косилка,
волоча за собою набитый травой мешок.
     - Да, скажу я тебе, дорогая, мы с тобой умеем выбрать уютное  местечко!
Всякие головорезы летят на нас, как на приманку! Последний раз  это  было  в
Греции.
     Сельма наконец оборачивается.  В  дверном  проеме  -  косяки,  кажется,
сейчас треснут, распертые его могучей фигурой, - расправив широченные плечи,
на которые не лезет ни один готовый костюм, стоит Оливье, ее супруг-великан,
и откуда он только взялся в этой их  ничем  не  примечательной  семье?!  Все
такой же внушительный, но далеко не такой добродушный,  как  обычно,  Оливье
ворчит, тряся  взлохмаченной  шевелюрой,  столь  же  черной,  как  и  густая
поросль, торчащая из расстегнутого ворота рубашки:
     - Чисто сработано! Как говорит патрон, это демонстрация бессилия народа
перед лицом сокрушительной мощи современной  армии.  Люди  против  танков  -
какое уж тут сопротивление.
     Сельма качает головой; в этом он весь  -  ее  черноволосый  брахицефал:
когда он возмущен, ему необходимо  высказаться,  и  он  будет  говорить,  не
закрывая рта и не думая о том, что ее и так тошнит.
     - Эти господа из хунты - люди, конечно, не мягкие, но соображают, что к
чему! Железные дороги, шоссе, телевидение, порты, почта, газеты - они прежде
всего захватили средства массовой информации и узлы связи  и  тем  разобщили
противника. Идеальная модель переворота.
     - Ты говоришь так, будто они уже выиграли, - замечает Сельма, покусывая
ноготь.
     - К сожалению, это совершенно ясно.
     Оливье подошел к ней; обняв ее  за  плечи,  он  тоже  обозревает  толпу
беженцев: только у троих при  себе  чемоданы,  остальные,  лишившись  всего,
топчутся на клочке родной земли, с которой  им  скоро  ради  спасения  своей
жизни придется расстаться. Официант обносит всех бутербродами и стаканчиками
из вощеной  бумаги;  другой  -  ходит  с  кувшином  и  разливает  мутноватую
жидкость. Сельма открыла было рот, но тут же передумала... К чему,  в  самом
деле? Отождествить лицо с именем -  а  она  узнает  здесь  многих  -  значит
придать человеку вес, которого он уже не имеет, сделать его первым  в  числе
несчастных.
     - Хоть бы они галстуков не надевали, - непонятно почему шепчет она.
     На что Оливье тут же реагирует по-своему:
     - Ну, эти-то выйдут из воды сухими. А вот тысячам безвестных на заводах
и в бидонвиллях, с которыми сейчас будут  нещадно  расправляться,  -  им  мы
ничем не можем помочь... Хунта ведь действует у себя дома, значит, все права
на ее стороне. За истязание детей суд в любом государстве лишает  отцовства.
А за истязание народа ООН должна была бы иметь право  вводить  свои  войска,
лишать страну суверенитета.
     - Jag alsker dig {Ты мне нравишься (швед.).}, голубая каска, -  говорит
Сельма; иронизируя, на этот раз, правда,  мало  уместно,  она  любит  мешать
языки. - А что должна делать я?
     - Приказ патрона: переоборудовать кабинеты в спальни. Я возвращаюсь  на
свое место у двери - принимать людей. А ты спустись вниз и займись детьми.
     - А с нашим что будет? - спрашивает Сельма, сдвинув светлые брови.
     - Заберем его  завтра.  Все,  кто  на  полупансионе,  сегодня  остаются
ночевать. Начиная с шестнадцати часов на улицах запрещено всякое движение.
     Тон у Оливье изменился:  тревога  овладела  и  им.  Молча,  сразу  став
внимательным мужем, он повел свою супругу - вместе с будущей дочкой -  вверх
по лестнице,  ограждая  от  возможных  столкновений,  ибо  люди  непрерывной
чередой одни спускались,  другие  поднимались,  груженные  непонятно  откуда
раздобытыми матрасами и одеялами. С грудой  подушек  в  руках  сам  господин
Мерсье - сиречь посол - включился в дело.
     - Смотри, осторожней! - на ходу бросает он  Сельме,  которую  зовет  на
"ты", поскольку знал ее еще ребенком, когда служил в  Стокгольме.  -  А  вы,
Оливье, не забудьте: вы мне должны бутылку шампанского. Я же говорил вам, не
пройдет и недели, как президент будет у них в руках. Так оно и оказалось,  и
неизвестно даже, какова его судьба.
     И он со своей ношей карабкается дальше. А супруги быстро  сходят  вниз.
Здесь толпа становится такой плотной, что Оливье с  трудом  пробивает  через
нее дорогу жене.
     - Черт побери! - внезапно с негодованием восклицает он, оборачиваясь. -
Видишь того шпика? Сам  комиссар  Прелато,  ты  только  посмотри,  как  этот
недоносок старается!
     Оливье оставляет Сельму и бросается к гному;  весь  в  сером,  в  серой
форме, с серой шевелюрой  и  серыми  усами,  гном  размахивает  коротенькими
ручками, похожими на лапы, и, загородив собою дверь,  не  дает  войти  вновь
прибывшим.
     - Следуйте за мной, приказано, - кричит гном.
     - Кем приказано? На каком основании? Как бы то ни было,  вы  не  имеете
права стоять в дверях посольства, - обрывает его Оливье и с такой силой хва-
тает полицейского за рукав, что материя трещит по шву.
     Комиссар оборачивается, приподнимается на цыпочки, приподнимает  брови.
ВВид у него весьма вызывающий - как  у  людей,  которые  считают  свое  дело
правым только потому, что они выигрывают.
     - Поосторожней, - сквозь зубы цедит он. - Вмешиваясь во внутренние дела
нашей страны, вы становитесь сообщниками  бунтовщиков.  Фамилии  этих  людей
названы по радио, их бегство подтверждает их вину.
     - Если выбирать среди мятежников,  то  я  предпочитаю  их,  -  бросает,
пожалуй слишком поспешно, Оливье. - Мы не становимся ни на чью  сторону,  мы
просто помогаем пострадавшим. Если ваши друзья потерпят  крах,  если  завтра
лично вам придется спасать свою шкуру, мы и вам предоставим убежище.
     - Благодарю, - шипит комиссар. - Я не  забуду  привести  ваши  слова  в
своем рапорте. Ни словечка не пропущу.
     И уходит,  скособочась,  трижды  сплюнув  на  землю.  Вскоре  раздается
заливистый, долгий свист, означающий, вероятно, просьбу о подкреплении.
 

 
     Канонада стихла; самолеты вернулись на свои базы, предоставив  небесные
просторы вертолетам-наблюдателям, которые иногда  вдруг  резко  снижались  к
какой-то цели, точно ястребы, высмотревшие на земле добычу. Но позже,  когда
загорелись звезды, помигивая своими  желтыми  огнями  вокруг  зеленых  огней
вертолетов, вертолеты тоже исчезли в ночи, наполненной далекими, теперь  уже
редкими взрывами; могло даже показаться, что воцарились мир и порядок,  если
бы время от времени сухие дружные залпы не вспугивали эхо.
     Мануэль сидит в темноте своего укрытия, где  все  пропитано  непонятным
запахом,  и  слушает  дыхание  Марии  -  она   спит   одетая,   одурманенная
барбитуратами. Ничто не нарушает  тишины  -  с  той  минуты,  как  из  ванны
перестали доноситься звуки льющейся воды, говорившие о том, что хозяева дома
наспех моются, несмотря на поздний час. Ничто, кроме  еле  слышного  шороха,
еще более неуловимого, еще  более  приглушенного,  чем  шуршание  мышей  под
полом.  Мануэль,  стремясь  забыть  на  время  свои  неразрешимые  проблемы,
вслушивается в эти звуки и в конце концов  разгадывает  их  природу.  Запах!
Смешанный запах помета и перьев  -  так  пахнут  птицы.  Время  витья  гнезд
прошло, но воробьи, еле слышно почирикивая во сне, сидят здесь, под балками,
и греются на пуху.
     Мануэль стискивает зубы. Завтра воробьи улетят или будут весело скакать
по водостокам и  черноголовые  самцы  будут  трепать  рыжеватых  самок.  Мир
птицам, горе  людям!  Многим  ли  друзьям,  как  ему,  удалось  вот  так  же
спрятаться? И сколько трупов, подобранных за эти два дня на улицах,  сложили
на грузовики, а потом сбросили в общую могилу, которая  стала  для  Хорхе  и
Кармен их брачным ложем? Мануэлю не  отвлечься:  картина  расправы  снова  и
снова встает у него перед глазами...
     Быстрый, хорошо смазанный, легко маневрируя на добротных толстых шинах,
бронеавтомобиль открыл огонь; шесть очередей за шесть секунд  -  и  стальные
дула, слегка дымясь, чуть  поворачиваясь  слева  направо  и  справа  налево,
уложили наповал все свадебное шествие. Даже Артуро, уже собравшегося кричать
"ура", Артуро,  поднявшего  руку  в  знак  приветствия  и,  конечно  же,  не
подумавшего поднять две. Да если бы даже он их и поднял, это  все  равно  бы
ничего не дало: ведь если человек поднял обе руки, значит,  он  сдается,  то
есть признает себя виновным, а в жестокой стремительности событий у  экипажа
бронеавтомобиля, чья задача - очистить улицы, нет ни времени, ни возможности
брать  людей  под  арест...  Артуро,  согнувшись  пополам,  упал  первым   с
простреленным  позвоночником.  Хосе,   которого   в   семье   Пачеко   звали
Хосе-Маковка, рухнул на колени, а потом  ткнулся  носом  в  асфальт,  как  и
Альфонсо, как и все остальные, изрешеченные пулями сзади, и лишь в последний
миг от этой плотной группы людей, валившихся в одну  сторону,  точно  колода
карт, щелчком разбросанная по столу, отделилась  белая  фигура  в  венке  из
флердоранжа, качнулась из  стороны  в  сторону  и  распласталась  на  земле,
замерев в кипени тюля.
     - Ay, Jesus! Que lastima! {Ах, Иисусе!  Жалость-то  какая!  (исп.).}  -
взвыла вся улица, захлопывая на всякий случай ставни.
     Постояв секунду, броневик снова дернулся. Затем медленно поехал  вперед
и остановился в метре от группы, ликвидированной столь чисто, что никто даже
пикнуть не успел. Люк раскрылся,  и  из  него  по  пояс  вылез  молоденький,
широкоскулый, почти наголо остриженный метис; он нагнулся, и его стало рвать
прямо на бронированную обшивку, пока хриплый властный голос  не  загнал  его
внутрь. Люк снова закрылся, и  минуты  две  броневик  стоял,  точно  выжидая
реакцию окрестных жителей, или обсуждая последствия своей ошибки, или просто
отчитываясь по радио перед начальством. Затем колеса завертелись в  обратную
сторону. Не решаясь ехать по груде трупов, откуда кровь уже текла  струйками
к водосточным канавам, броневик попятился, поискал брешь в  веренице  машин,
нашел ее и объехал препятствие по тротуару.
     И тогда Мария вырвалась и побежала к убитым.  Она  не  кричала.  Только
глаза  неестественно  расширились  на  окаменелом  лице,  будто  у  зрителя,
ушедшего с фильма ужасов. Добежав до них, она трижды повернулась  на  месте,
точно в одури, ища глазами невидимых, запуганных свидетелей,  прильнувших  к
щелям между занавесками. Потом  оглядела  отца,  распростершегося,  раскинув
руки, на спине, оглядела мачеху, упавшую на  живот,  и  двух  дочек  Мирейи,
лежавших друг на дружке; их темные волосы все так же струились по плечам  на
розовом  шелку  платьев,  испещренном  пурпурными  пятнами.  Она  не   стала
опускаться на колени. Только перекрестилась. И когда Мануэль подошел к  ней,
прошептала, обращаясь к нему, к человеку, который, по сути дела, даже не был
ее женихом:
     - У меня никого, кроме  вас,  не  осталось.  -  И  уже  более  твердым,
холодным тоном добавила: - Не беспокойтесь, раненых нет.
     Раненых действительно не было, если не считать новобрачной,  у  которой
продолжалась агония: ее рука с новеньким обручальным  кольцом  еще  царапала
землю наманикюренными ногтями. Когда  рука  замерла,  Мария  склонилась  над
своей сводной сестрой - избалованной дочерью от второго брака, сняла  кольцо
и надела себе на палец.
     -  Помните  последние  слова  священника  во  время  венчания?  -  тихо
проговорила она. - "И даруй им, боже, счастливый удел, и пусть  вступят  они
однажды  в  светлое  царствие  твое!"  Вот  видите,  Мануэль,   как   быстро
осуществилось это пожелание.
 
                                   * * * 
 
     Сидя на узком надувном матрасе, положенном рядом с другим,  на  котором
спит Мария, Мануэль машинально ощупывает живот,  пытаясь  найти  болезненную
точку, которую чувствует где-то сбоку. Марии так и не удалось пока выбраться
из шока: все это время она говорила и двигалась, как. сомнамбула.
     -- У меня никого, кроме вас, не осталось. Теперь главное - спрятать вас
в надежном месте, - повторяла она и с полнейшим безразличием к условностям и
опасностям пустилась на поиски убежища.
     В надежном месте?.. Но где  оно,  надежное  место,  в  городе,  который
разбит на квадраты и прочесывается солдатами,  оцепляющими  последние  очаги
сопротивления? Нечего и думать о том, чтобы собрать кого бы то ни было и где
бы то ни было, - это значит неминуемо обречь себя на гибель.  Как  нечего  и
думать о том, чтобы укрыться в казенном здании - все они, естественно, стали
мышеловками -  или  чтобы  пробраться  сквозь  заслоны,  отрезающие  путь  в
провинцию. Квартирка  Марии  -  незаметной,  безымянной  секретарши,  всегда
стоявшей в стороне от политики, -  конечно,  могла  бы  послужить  временным
пристанищем. Но после получасового петляния среди поваленных деревьев, среди
трупов, лежавших в ореоле круглых красных луж, среди  кусков  развороченного
асфальта, среди воронок, где из пробитых газопроводов вырывались зеленоватые
язычки пламени, дом  Марии,  который  соседствовал  с  каким-то  профсоюзом,
предстал перед ними окруженный карабинерами, стрелявшими  по  всему  живому,
что только появлялось за оконными стеклами.
     - Давайте расстанемся!  -  сказал  ей  Мануэль.  -  При  том,  как  все
складывается, далеко мне не уйти. И я не вправе вас...
     - Единственный наш шанс  -  какое-нибудь  посольство!  -  перебила  его
Мария, поворачивая назад.
     Какое посольство? Где оно находится? Можно  хорошо  знать  столицу,  но
никогда не интересоваться подобными вещами. Да, до чего же  быстро  взрослый
мужчина становится заблудившимся мальчуганом!  Какая  пропасть  лежит  между
мужеством политика и мужеством обыкновенного человека! Как он жалок  теперь,
этот лидер, привыкший к тому, чтобы  точно  рассчитывать  каждый  свой  шаг,
каждую минуту,  умеющий  произносить  речи  и  теперь  застигнутый  врасплох
необходимостью спасать свою жизнь! Ну конечно, посольство.  Но  эти  здания,
над которыми реют флаги,  исчерпавшие,  кажется,  все  сочетания  цветов,  в
большинстве своем расположены в  центре,  а  именно  на  центр  и  направлен
основной удар мятежников, там сосредоточены  солдаты,  осаждающие  последние
опорные пункты сторонников правительства.  А  кроме  того,  как  можно  быть
уверенным в том, что симпатии иных дипломатических миссий остались на  вашей
стороне, а перед другими уже не выставлен полицейский заслон?
     - Французы! - воскликнула Мария. - Это самое близкое отсюда посольство,
и оно к тому же в районе особняков.
     Она взяла Мануэля под руку, сочтя, что,  "обженившись"  таким  образом,
всем  известный  холостяк  привлечет  к  себе  меньше  внимания.  И  все  же
непонятно, каким чудом его до сих пор не  узнали  патрульные,  проносившиеся
через равные промежутки времени по улицам в  "джипах";  лишь  иногда  оттуда
доносилось повелительное:
     - Да возвращайтесь же домой, черт бы вас подрал!
     Но полосатые брюки Мануэля, черный узел бабочки,  так  же  как  зеленое
шелковое платье и перчатки Марии служили им защитой.  Богатые  -  разве  они
бывают в чем-либо виновны! Идут хорошо одетые  люди,  застигнутые  событиями
вдалеке от дома; они не жмутся к стенкам, не стараются казаться  незаметными
- просто торопятся добраться до богатых кварталов; конечно, их можно  счесть
безрассудными, но красными - никак. Это тут  же  и  подтвердилось:  раздался
долгий, пронзительный скрип тормозов, и неподалеку остановился грузовичок  с
парусиновым, пятнистым,  как  шкура  леопарда,  верхом.  На  кого  указывает
пальцем сидящий рядом с шофером младший лейтенант?
     - Только не бегите, - прошептала Мария.
     И оказалась права. Офицера интересовали лишь двое молодых людей, шедших
позади них; в мгновение ока их окружили штыками, обыскали, избили и  бросили
в грузовик - это были двое  рабочих,  только  что  вышедших  из  типографии;
оробевшие, испуганные, они, конечно же, вызывали подозрение хотя  бы  своими
синими робами, бородами а-ля Кастро и руками, почерневшими от жирной краски,
с помощью которой так часто ниспровергают основы основ.
 
                                   * * * 
 
     Еще двести метров. Еще сто... Мануэль и Мария удачно  миновали  уличную
облаву,  организованную  командой   морских   пехотинцев   (почему   морские
пехотинцы?); моряки бежали  цепочкой  и  действовали  по  принципу  сетей  с
петлей, которую  рыбаки  затягивают  прежде,  чем  вытащить  рыбу.  Беглецам
пришлось  перепрыгнуть  через   рухнувший   телеграфный   столб,   опутанный
разорванными, торчащими в разные стороны проводами, которые все еще были под
током и в местах коротких замыканий выбрасывали снопики фиолетовых искр.
     - Мы почти пришли, Мануэль!
     Возле  примыкавшего  к  посольству  парка  не  было  видно   и   следов
повреждений. Пышные частные резиденции, особняки, невысокие дома с  дорогими
квартирами, с террасами, обсаженными цветами в ящиках, - здесь царила совсем
иная атмосфера, и улицы находились под  менее  бдительным  надзором,  чем  в
предместьях. Здесь карабинеры вели себя скромно! Ставни в большинстве  домов
были приотворены. Изнутри доносились военные марши, которые радио передавало
в промежутках между официальными сообщениями, а временами -  рулады,  гаммы,
которые старательно разучивали барышни, сидя на высоких табуретах, радостные
восклицания их родителей. И от дома к  дому,  перекрывая  хлопанье  десятков
флагов, вывешенных на отделанных мрамором или  итальянским  камнем  фасадах,
неслось:
     - Он мертв! Мертв!
     На долю секунды вдруг молнией блеснет в ухе бриллиант  или  промелькнет
напудренный  профиль  с  коралловым  ртом  и   белоснежными   зубами;   губы
приоткрываются, спеша приобщить к семейному ликованию приятельницу с  пятого
этажа:
     - Вы слышите, Хулия? Хвала господу! Он мертв!
     Вместо похоронного звона -  аплодисменты.  Свистки  в  адрес  усопшего.
"Браво" устроителям похорон. И Мануэлю с Марией сразу ясно,  о  чьей  смерти
идет речь, хотя ни он, ни она не назвали имени.
     - Он хотя бы сумел умереть достойно, - пробормотал Мануэль.
     Между тем в пятидесяти метрах от них, на углу двух улиц,  идущих  вдоль
западной оконечности парка, напротив бульвара Содружества, показался  портал
посольства, увенчанный трехцветным флагом;  у  входа  какой-то  широкоплечий
темноволосый мужчина лихорадочно махал рукой, словно торопя кого-то. Мануэль
ринулся было вперед, но Мария удержала его, и он в последний  раз  не  очень
уверенно произнес:
     - Оставьте меня теперь, Мария, прошу вас...
     - Обождите! Там что-то происходит.
     И снова она оказалась права. С бульвара Содружества  выбежал,  усиленно
работая локтями, человек, пересек его и стрелой влетел в  посольство.  Вслед
за ним появился другой,  много  старше  первого,  из  последних  сил  волоча
слабеющие ноги.
     - Аттилио! - воскликнул Мануэль так  громко,  что  широкоплечий  брюнет
обернулся и,  выбросив  вверх  руку,  принялся  делать  какие-то  непонятные
кругообразные движения.
     В ту же секунду -  увы!  -  хлопнул  револьверный  выстрел,  и  Аттилио
Хачаль, депутат с  юга,  страстный  поборник  аграрной  реформы,  подскочил,
словно кролик; гнавшиеся за ним в свою очередь выбежали  на  бульвар  и  еще
сочли своим долгом пнуть умирающего сапогом, в  то  время  как  целый  взвод
строевым шагом подошел к перекрестку  и  занял  позицию.  Последняя  надежда
рухнула.
     - Видите, что меня ждет, - проговорил Мануэль.
     Но Мария уже тянула своего изгоя в другую сторону.
     - Спокойно! Давайте попробуем войти в парк, - сказала она.
     - Но они же обшарят его вдоль и поперек! - возразил Мануэль.
     - За водопадом есть грот. Однажды, когда я была маленькая, мы играли  в
прятки, и я спряталась там, вымокла, правда, до нитки, но зато никто не  мог
меня найти. Главное  -  выиграть  время.  День,  от  силы  -  два.  Поначалу
победители допьяна упиваются местью, а потом неизбежно трезвеют.
     -  Вы  так  думаете?  Боюсь,  что  эти  чудовища  действуют  совершенно
хладнокровно.
     Во всяком случае, западный вход в парк, расположенный за  перекрестком,
был теперь недосягаем. А для того, чтобы пройти к восточному, нужно обогнуть
парк кругом, и там  еще  неизвестно,  открыты  ли  ворота  или  же  придется
перелезать через высокую стену в том месте, где к ней примыкают оранжереи.
     - Если потребуется, я послужу вам лестницей, - сказала Мария.
     Пройти еще километр - пустяки, несмотря на все возраставшую  усталость,
отчаяние и убежденность в том, что, понадеявшись на благосклонность  судьбы,
они попадут к ней в лапы. Шум боя как будто  затихал.  Лиловые  столбы  дыма
расплывались, смешивались, повисая над городом пеленой, сквозь которую мутно
виднелся шар солнца - творца  едва  заметной  тени  у  подножия  фонарей.  В
особняках, сверху  донизу,  за  исключением  дворницких  и  мансард,  царило
оживление, радостные события отмечались барабанным боем по кастрюлям, что не
мешало, однако, хозяйкам использовать эту утварь и по ее прямому назначению,
о чем свидетельствовали вкусные запахи, витавшие в воздухе.
     - Под крышками канализационных люков есть железные лесенки,  -  сказала
Мария. - В крайнем случае вы можете...
     Она не закончила фразу. Девушка в трикотажной кофточке и белых  шортах,
с ракеткой в руке, перебежала от дома номер восемьдесят два к дому номер во-
семьдесят шесть.
     - Ну и пусть! - прохныкала она. - А я все равно пойду. Хайме меня ждет.
     Рыжествольные секвойи, эвкалипты с голубоватыми  листьями,  отливающими
тускло-розовым цветом, араукарии с изогнутыми, колючими сучьями, серые кедры
вперемежку с бледными сикоморами, сосны с бесчисленными шишками, липкими  от
светлой смолы, протянули в этой части парка свои ветви над тротуаром, а чуть
дальше широколистая пауловния осыпала его стручками, которые трескались  под
ногами прохожих. Мария шла все время по краю, у  кромки  мостовой,  стремясь
прикрыть своего друга, и, казалось,  не  замечала  безудержного  счастливого
щебета птиц, живущих на одной с ней  планете.  По  другую  сторону  тротуара
тянулась сплошная - и поэтому не таившая в себе опасностей - стена.
     - Слышите? Звякает калитка, значит, парк открыт, - проговорила Мари