-----------------------------------------------------------------------
     "Clarte". Перевод с французского Н.Я.Яковлевой
     Барбюс А. Огонь; Ясность: Романы. / Предисл. С.Емельяникова.
     М.: Худож. лит., 1980. - 540 с.
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 11 декабря 2003 года
     -----------------------------------------------------------------------

     Анри  Барбюc  (1873-1935)  -  французский   писатель   и   общественный
деятель  -  коммунист.  Всемирную  известность  принес  ему  роман   "Огонь"
(1916) - первое подлинно революционное произведение  французской  литературы
XX века. Об империалистической войне 1914 - 1918 гг., о том,  что  произошло
со многими участниками войны, ставшими революционерами, Барбюс  рассказывает
в романе "Ясность" (1919).





                          II. Мы
                          III. Вечер и рассвет
                          IV. Мари
                          V. Дни
                          VI. Голос из сумерек
                          VII. Выводы
                          VIII. Глашатай
                          IX. Гроза
                          X. Стены
                          XI. На краю света
                          XII. Тени
                          XIII. Куда идешь ты?
                          XIV. Развалины
                          XV. Явление
                          XVI. De profundis clamavi
                          XVII. Утро
                          XVIII. Глаза
                          XIX. Призраки
                          XX. Культ
                          XXI. Нет!
                          XXII. Ясность
                          XXIII. Лицом к лицу






     Все дни недели схожи, от начала до конца.
     Вечер. Часы тихонько  бьют  семь,  и  тотчас  же  оглушает  колокол.  Я
закрываю книгу реестров, вытираю и прячу перо. Беру кашне  и  шляпу,  бросив
взгляд в зеркало, которое отражает правильный  овал  моего  лица,  блестящие
волосы и тонкие усики  (видно,  что  я  не  простой  рабочий).  Гашу  лампу,
спускаюсь из своей маленькой застекленной  клетки.  Прохожу  котельный  цех,
где густая толпа  все  еще  гудит  от  удара  колокола-освободителя.  Темная
торопливая толпа растекается по коридорам  и  тучей  несется  по  лестницам;
несколько  голосов  меня  окликают:  "До  свидания,  Симон",  -  или   менее
фамильярно: "До свидания,  господин  Полэн".  Я  отвечаю  тем  и  другим,  и
людской поток меня уносит.


     Как только раскрывается наружная дверь, видишь голую  равнину,  тусклый
горизонт и черные гигантские декорации; прямоугольные  и  треугольные  формы
заводских зданий и высокую погасшую трубу, которую увенчивает только  облако
нависшей ночи. Тяжелая лавина неприметно увлекает меня. Против ворот,  вдоль
стены, выстроились шеренгой женщины, они ждут;  бескровные  овечьи  лица  их
смутно белеют в тени. В толпе они узнают своих, кланяются, окликают.  Быстро
соединяются пары. Я слежу глазами за  рабочими:  друг  за  другом  идут  они
призрачной дорогой.
     Эта  бледная  тропа  ведет  в  открытое  поле.  Путь   ее   отмечен   в
пространстве рядами хилых деревьев,  -  они  точно  коптят,  как  погашенные
свечи, - телеграфными столбами в бесконечной паутине  проволок,  кустарником
или изгородями, похожими на скелет кустарника.  Несколько  домиков.  Вверху,
над редкими строениями пригорода, куда ползет грязная,  выброшенная  заводом
толпа, еще брезжит светлая и желтая полоска неба.  Западный  ветер  вздувает
синие, черные или цвета земли блузы, треплет концы шерстяных шарфов  и  бьет
звериным запахом в наши лица, затуманенные сумраком нависшего неба.
     Здесь и там привлекают внимание кабаки. Двери заперты: но  над  дверями
и  в  окнах  стекла  кажутся  золотыми.  Рядом  с  кабаками  стоят   старые,
приземистые заброшенные дома, некоторые из них развалились  и  открыли  путь
небу в эту темную долину жилищ. Вокруг меня,  на  шоссе,  ноги,  подкованные
железом, отбивают по утрамбованной земле глухую барабанную дробь, затем,  на
плитах тротуара, точно звенят цепями. Я шагаю, опустив голову, но  не  слышу
своих шагов - так они сливаются с другими...
     Как всегда вечерами, все спешат. В том  месте,  где  среди  чернильного
пейзажа высокое погнувшееся дерево бьется, как  живое,  внезапно  начинается
спуск, ноги скользят. Внизу сверкают огни Вивье. Люди, изнуренные  за  день,
спешат к этим земным звездам; вечерами надежды схожи, как  и  усталость:  мы
все одинаковы. Я тоже спешу к своему огню,  как  и  все,  как  и  всегда  по
вечерам.




     Мы долго спускаемся,  затем  склон  обрывается,  дорога  стелется,  как
река, и, расширяясь, входит в  город.  Сквозь  ветви  старых  платанов,  еще
голых  в   этот   последний   мартовский   день,   видны   рабочие   бараки:
фантастические шахматные доски  с  квадратами  света  на  темном  поле.  Эти
прямоугольные  скалы  поглощают  наш  муравейник.  Люди,  рассеиваясь  среди
колоннады сумеречных деревьев, исчезают в тесных квартирах и  комнатах;  они
проникают  в  черные  дыры  -  двери,  проваливаются  в  дома,  и  там  свет
превращает их в тени.
     А я все шагаю в кругу  своих  спутников,  мастеров  и  служащих:  я  не
знаюсь о рабочими. Затем прощаюсь и дальше иду один.
     Силуэты прохожих исчезают; все реже скрипят  замки  и  хлопают  ставни;
дома замкнулись, ночной город  превращается  в  глубокую  пустыню.  Я  слышу
только свой шаг по земле.


     Вивье делится на  две  части,  как,  впрочем,  и  большинство  городов:
богатая часть - Большая  улица,  "Гран-кафе",  шикарные  гостиницы,  дома  с
лепными украшениями, церковь и  замок  на  холме;  другая  часть  -  рабочие
кварталы, куда я иду. Сеть  улиц  переходит  в  шоссе,  застроенное  по  обе
стороны рабочими бараками; оно ведет к плоскогорью,  где  стоит  завод.  Вот
дорога, по которой за шесть лет службы у господ Гозлан я  привык  подыматься
по утрам и спускаться, когда смеркается. Я корнями врос в  этот  квартал;  в
будущем я хотел бы жить в  другой  части  города.  Но  между  двумя  частями
города существует разрыв, наподобие границы; он всегда существовал и  всегда
будет существовать.
     На улице Вер мне  попался  только  фонарь,  да  из  тени  серой  мышкой
вынырнула девочка  и  снова  нырнула  в  тень,  не  заметив  меня;  она  вся
поглощена караваем хлеба, который ее послали купить,  она  прижимает  его  к
сердцу,  как  куклу.  Улица  Этап  -  моя  улица.  В  полумраке   за   окном
парикмахерской  движутся  светлые  фигуры,  отбрасывая  черные  силуэты   на
запотевший экран стекла. В ту минуту, когда я прохожу,  стеклянная  дверь  с
дугой надписи распахивается и под бритвенным тазиком,  зазывающим  прохожего
своим позвякиванием, в широкой струе хлынувшего  душистого  света  возникает
сам Жюстен Покар; прощаясь с  клиентом,  он  говорит  что-то,  и  я  успеваю
заметить,  как  его  клиент   утвердительно   кивает   головой,   а   Покар,
непогрешимый в своих суждениях, поглаживает светлой рукой  свою  вечно  юную
белокурую бороду.
     Я миную бывшую мастерскую  жестяных  изделий;  стены  ее  потрескались,
покосились,  облупились,  и  в  запыленных  окнах  чернеют  звезды  пробоин.
Немного дальше как будто промелькнула  детская  тень  Антуанетт;  у  девочки
болят глаза, и никак не удается их вылечить; но я не уверен, она ли это,  и,
не останавливаясь, вхожу в свой двор, как и всегда по вечерам.


     Каждый вечер на моей дороге, как пограничный столб, маячит  Крийон;  он
целый день возится с какой-нибудь мелкой починкой в дверях своей  мастерской
в  глубине  двора.  Увидев  меня,  добряк-великан  трясет  своей  головой  в
четырехугольной шапочке; у него широкое, бритое  лицо  с  огромным  носом  и
большими ушами. Он хлопает  ладонями  по  кожаному  фартуку,  жесткому,  как
доска, тащит меня  на  улицу,  притискивает  к  воротам  и,  понизив  голос,
убежденно говорит:
     - Этот Петрарка - настоящий негодяй!
     Он снимает шапочку,  все  энергичнее  трясет  лохматой  головой,  будто
подметает сумрак, и добавляет:
     - Я ему починил кошелек. Ну и рвань была! Я приладил застежку, она  мне
самому  обошлась  в  тридцать  сантимов.  Так?  Обшил  кругом   ремешком   в
плетеночку и все прочее. Сколько времени на такую работу уходит!  Ну  и  что
же? Я было заикнулся насчет его швейной машины - мне бы она  пригодилась,  а
ему с ней нечего делать, так его и след простыл.
     Он  рассказывает  о  сумасшедших  претензиях  Тромсона  из-за  какой-то
сборовки и о поведении  г-на  Бекре,  который  при  всей  своей  почтенности
обманул его доверие: за починку водосточной трубы  заплатил  ножом,  который
режет "все, что хочешь". Он  перечисляет  мне  знаменательные  случаи  своей
жизни. Затем говорит:
     - Я человек небогатый, но добросовестный. Я занимаюсь мелкой  починкой,
потому что мой отец этим занимался и его отец тоже.  Понятно,  другие  метят
выше. Но я на этот счет другого мнения. Я делаю свое дело.
     Вдруг  слышится   неистовый,   учащающийся   топот,   и   на   мостовой
показывается фигура; она направляется в нашу сторону рывками,  едва  держась
на ногах, цепляясь сама за себя,  движимая  какой-то  высшей  силой.  Кузнец
Брисбиль пьян, как всегда.
     Заметив нас, Брисбиль издает нечленораздельные  звуки.  Поравнявшись  с
нами, он приходит  в  замешательство,  затем,  пораженный  какой-то  мыслью,
останавливается, стукнув о мостовую  каблуками,  как  лошадь  подковами.  Он
глазом измеряет высоту тротуара; но, взмахнув кулаком, проглатывает то,  что
хотел сказать, и,  спотыкаясь,  снова  пускается  в  путь.  Лицо  его  горит
красными пятнами. От него пахнет ненавистью и вином.
     - Ишь ты, анархист! -  говорит  Крийон  брезгливо.  -  Ну,  скажите-ка,
разве это не омерзительные бредни, а?
     И, протягивая мне руку, добавляет:
     - Кто только избавит нас от него и его проспешников! До  свидания...  Я
всегда твержу об этом в муниципальном совете. Я говорю:  "Пора  покончить  с
этой шайкой крамольников, раз они нарушают постановления  против  пьянства".
Да куда там! В совете Жан Лятруй. Так? Они стоят за порядок, а как  до  дела
коснется, ищи ветра в поле!
     Добряк взбешен. Он грозит в пустоту мощным кулаком, похожим на  сложный
инструмент. Кивает в ту сторону, где скрылся, ковыляя, Брисбиль.
     - Вот  они  каковы,  социалисты!  -  говорит  он.  -  Державный  народ,
державный народ, а сами на ногах не держатся! Если уж я и  тяну  эту  лямку,
так я ведь стою за спокойствие и порядок. Д'свиданья,  д'свиданья...  А  как
поживает тетушка  Жозефина?  Я  за  спокойствие,  за  свободу,  за  порядок.
Недаром я всегда сторонился этой шайки.  Недавно  я  видел  тетушку;  бежит,
шустрая, как молоденькая; ой, заболтался я, заболтался!
     Он направляется в свою каморку. Но нет. Оборачивается,  окликает  меня.
Подзывает таинственным жестом.
     - Слыхали? Наверху, в замке, все съехались...
     Подобострастие понижает его голос: он уже  видит  владельцев  замка  и,
прощаясь, низко мне кланяется - инстинктивно.
     Мастерская его - узкая стеклянная  клетка  -  доверчиво  прижалась  под
крылышко нашего дома. Я вижу сквозь стекло мощную, топорную фигуру  Крийона,
он стоит перед  останками  каких-то  механизмов,  над  которыми  возвышается
свеча. Свет падает на груду домашней утвари,  на  предметы,  развешанные  на
стене, и окружает тусклым  золотым  орнаментом  образ  этого  мудреца,  душа
которого не омрачена ни яростью протеста, ни завистью; он снова  принимается
за починку, как его отец и дед.
     Я поднялся по ступенькам  крыльца  и  толкнул  нашу  убогую  дверь,  на
которой  единственный  выступ  -  ключ.  Дверь  со  скрипом  открывается   и
пропускает меня в темный коридор, где каменный пол постепенно превратился  в
дорожку от принесенной на подошвах земли. Ударяюсь лбом о лампу, висящую  на
стене; она погасла, облита керосином и воняет. Никогда этой лампы не  видно,
и постоянно на нее натыкаешься.
     И я, спешивший, неизвестно зачем, домой, замедляю  шаг.  Каждый  вечер,
входя в дом, я переживаю нечто похожее на разочарование.
     Прихожу в комнату, которая служит и кухней и столовой, и  там  же  спит
моя тетя. Комната погружена во мрак, почти непроглядный.
     - Здравствуй, Мам.
     Вздох, затем всхлипывание несется с кровати,  темнеющей  перед  бледным
квадратом неба в оконной раме.
     Тогда я вспоминаю, что утром, после кофе, мы с тетей  поссорились.  Так
случается два-три раза в неделю. На этот раз все  вышло  из-за  испачканного
стекла. Сегодня утром, выведенный из терпения неумолчным потоком  ее  жалоб,
я сказал какую-то грубость и ушел, хлопнув дверью. Значит, Мам плакала  весь
день и, хлопоча по хозяйству, упивалась слезами. Затем, когда стемнело,  она
легла и погасила лампу, чтобы усугубить и подчеркнуть свою печаль.
     Когда я вошел, она чистила впотьмах картофель; картофелины  рассыпались
и с глухим шумом перекатывались у меня под  ногами  среди  разной  утвари  и
тряпья, разбросанного по полу. Как только  я  вхожу,  тетя  моя  разражается
бурными слезами.
     Не смея уже ничего сказать, я сажусь на свое обычное место в углу.
     Я  вижу,  над  кроватью,  на  занавесах,  слегка  затушевывающих  окно,
вырисовывается  тощая,  закутанная  в  простыню  фигура,  точно  палка   под
полотном, ибо моя тетушка Жозефина - сама худоба.
     В тишине она начинает понемногу подавать голос и причитать:
     - У тебя нет сердца, нет, у  тебя  нет  сердца,  нет!..  Какое  ужасное
слово ты мне сказал... Ты сказал: "Заткнись!"  Ах,  люди  не  знают,  что  я
терплю от тебя. Ах ты злюка! Ах ты грубиян!
     Я молча слушаю эти слова, пропитанные слезами,  капающими  с  ее  лица,
тусклым пятном расплывшимися по бесцветной подушке.
     Встаю, опять сажусь, говорю несмело:
     - Ну, довольно, ну, кончено же...
     Она вскрикивает:
     - Кончено? О нет! Никогда это не будет кончено!
     Простыней, затененной сумраком, она зажимает  рот,  закрывает  лицо  и,
вытирая глаза, свирепо качает головой,  направо-налево,  в  знак  того,  что
обида не забыта.
     - Никогда! Такое слово, как ты мне сказал, навсегда  разбивает  сердце.
Но все же мне  надо  встать,  покормить  тебя.  Тебе  ведь  надо  поесть.  Я
воспитывала тебя, когда ты  был  маленьким  (голос  ее  срывается);  я  всем
пожертвовала ради тебя, а ты обращаешься со мной, как с негодяйкой.
     Я слышу стук ее босых ног, точно  по  плитам  пола  бегут  два  ящичка.
Глотая слезы, она ищет одежду, раскиданную по кровати  и  соскользнувшую  на
пол. Она стоит, сливаясь с темнотой. Но все же я иногда  отчетливо  вижу  ее
необычайно узкий силуэт. Она надевает лиф, кофту, и передо  мной  призрачным
видением мелькают белые и темные ткани, руки,  тонкие,  как  плети,  острые,
костлявые плечи.
     Одеваясь, она разговаривает сама с собой, и понемногу вся моя  история,
все мое прошлое встает в словах бедной женщины, единственного  близкого  мне
существа, которое для меня и мать и служанка.
     Она чиркает спичкой. Из темноты возникает лампа и зигзагами  кружит  по
комнате, как домашняя фея. Тетя моя в  кольце  живого  света;  глаза  у  нее
навыкате, веки припухшие, дряблые, большой рот шевелится, точно она  жует  и
пережевывает свою печаль. Слезы подчеркивают выпуклость  ее  глаз,  наделяют
их блеском и покрывают глянцем  острые  скулы.  Она  ходит  взад  и  вперед,
предаваясь без устали мрачным мыслям. Морщины избороздили ее  лицо,  кожа  у
подбородка и на шее в  глубоких  складках,  извилистых,  точно  кишки,  и  в
резком свете все это кажется слегка окрашенным кровью.
     Теперь, при зажженной лампе, углы темной  берлоги,  где  мы  хоронимся,
понемногу выступают: матрацный тик, прибитый двумя гвоздями у окна в  защиту
от сквозняков; мраморная доска комода, украшенная  бахромой  пыли;  замочная
скважина, заткнутая бумагой.
     Лампа коптит; не придумав, где ее поставить в  загроможденной  комнате,
Мам ставит ее на пол и, присев на корточки, оправляет  фитиль.  От  стараний
старушки, окропленной багрянцем и чернотой, взвивается  и  падает  парашютом
клуб черного дыма. Мам вздыхает. Она не в силах молчать.
     - Ты, мой милый, - говорит она, - можешь  быть  таким  вежливым,  когда
захочешь;  ты  зарабатываешь  сто  восемьдесят   франков   в   месяц...   Ты
образованный, но ты слишком пренебрегаешь правилами  приличия.  За  это  все
тебя осуждают. Ну вот, например, ты плюнул на стекло,  я  это  знаю;  голову
готова дать на отсечение. А тебе  ведь  уже  двадцать  четвертый  год!  И  в
отместку за то, что я  это  заметила,  ты  мне  кричишь,  чтобы  я  заткнула
глотку, да, да, ты мне это сказал. Ах, какой ты хулиган!  Господа  с  завода
очень хорошо к тебе относятся. Твой бедный отец был  их  лучшим  работником.
Ты образованнее своего отца, больше  похож  на  англичанина,  и  ты  захотел
пойти по коммерции и не стал изучать латынь, и за это тебя все одобрили,  но
в работе, ах - нет, нет! далеко тебе  до  отца.  Сознайся  -  ты  плюнул  на
стекло?..


     - Потому что твоя бедная  мама,  -  горячится  призрак  Мам,  пересекая
комнату с деревянной ложкой в руке, - надо сказать, любила  наряды.  Это  не
беда, особенно для того, у кого есть на  что  наряжаться.  Она  всегда  была
ребенком. Да и то сказать, было ей всего двадцать шесть лет, когда ее  взяла
земля. Ах, как она любила шляпки! Но все же  у  нее  были  хорошие  стороны,
ведь это она сказала мне: "Переезжайте к  нам,  Жозефина!"  И  вот,  я  тебя
воспитала, и я всем пожертвовала...
     Мам  замолкает  и  прерывает  свое  занятие,  переживая  прошлое.   Она
задыхается, трясет головой и вытирает лицо рукавом.
     Я говорю несмело:
     - Но я ведь знаю...
     В ответ раздается вздох.  Она  разжигает  огонь.  Клуб  дыма  взлетает,
ширится, стелется по плите, затягивает кисеей пол. Мам возится у огня,  ноги
ее в дымном облаке, и тусклые седые волосы выбиваются из-под  черного  чепца
струйками дыма.
     Она ищет носовой платок, ощупывает карманы пальцами  в  черном  бархате
сажи. Затем передвигает кастрюли, стоя ко мне спиной.
     - Отец господина Крийона, - говорит она, - старый Доминик,  переселился
сюда из  Шербура  в  шестьдесят  шестом  или  шестьдесят  седьмом  году.  Он
толковый человек, раз уж он  муниципальный  советник.  (Надо  ему  деликатно
намекнуть, чтобы он убрал свои  лохани  от  двери.)  Господин  Бонеас  очень
богатый и прекрасно говорит, хотя у него и больная шея.  Вот  и  нужно  тебе
хорошенько зарекомендовать себя  перед  этими  господами.  Ты  образованный,
тебе уже платят сто восемьдесят франков в месяц; досадно,  что  у  тебя  нет
никакого значка, по которому было бы видно, когда ты входишь или выходишь  с
завода, что ты канцелярист, а не рабочий.
     - Это и так видно...
     - Но все же со значком лучше.
     Глубокие,  всхлипывающие  вздохи.  Мам  все  сильнее,  все  настойчивее
шмыгает носом, ищет повсюду носовой платок. Она снует с лампой. Я  слежу  за
ней глазами, комната понемногу  просыпается.  Взгляд  мой  снова  нащупывает
каменные  плиты  пола,  спинки  стульев,  прижавшихся   к   стене;   бледный
прямоугольник окна в глубине над кроватью, низкой и раздувшейся, похожей  на
кучу земли и  гипса;  разную  рухлядь,  раскиданную  на  полу,  напоминающем
взрытую кротом землю; горшки, бутыли, котелки, тряпки, свисающие с  полок  и
столов; замочную скважину, похожую на ухо, заткнутое ватой.
     - Я так люблю порядок,  -  говорит  Мам,  лавируя  среди  этого  хлама,
запорошенного пушистой пылью, как углы картины, писанной пастелью.
     По привычке я вытягиваю ноги, ставлю их на скамеечку; от  старости  она
лоснится и блестит, словно новенькая.  Я  поворачиваю  голову  вслед  тощему
призраку моей тети, и меня убаюкивают ее движения и неумолчная воркотня.


     Но вот она подходит ко мне. Полосатая, серая с белым,  кофта  висит  на
ее острых плечах; она обнимает меня за шею и, вся дрожа, говорит:
     - При  твоих  дарованиях  ты   можешь   далеко   пойти!   Быть   может,
когда-нибудь ты откроешь  людям  правду.  Это  бывало.  Были  люди,  которые
открывали глаза миру. Почему бы тебе, мой милый, не быть великим глашатаем!
     И голова ее слегка трясется, и слезы еще  не  высохли,  а  она  смотрит
вдаль и видит: я говорю на улицах, и люди слушают меня!




     Не успело это странное заклинание отзвучать в  нашей  кухне,  как  Мам,
глядя мне в глаза, говорит:
     - Мой милый, не заносись слишком высоко.  Ты  уже  смолоду  домосед,  у
тебя привычки солидного, пожилого человека. Это  хорошо.  Берегись  быть  не
похожим на других.
     - Ну, Мам, этого нечего бояться.
     Нет, этого нечего бояться. Я хотел бы остаться  таким,  какой  я  есть.
Что-то привязывает меня к окружению моего детства и юности, и  я  хотел  бы,
чтобы все осталось, как оно есть навсегда. Конечно, я многого жду от  жизни;
я надеюсь, я живу надеждой, как все; я даже не знаю хорошенько, чего я  жду,
но я не хотел бы слишком больших перемен.  В  глубине  сердца  я  хотел  бы,
чтобы ничто не тронуло ни печки, ни крана, ни коричневого  шкафа,  ничто  не
изменило условий моего привычного вечернего отдыха.




     Тетушка моя, растопив печь, разогревает рагу, помешивая его  деревянной
ложкой. Огонек иногда вспыхивает, и скудный свет лохмотьями падает на нее.
     Я встаю, заглядываю в кастрюлю.  Соус  шипит;  в  нем  плавают  бледные
кусочки картофеля и редкие, скользкие ломтики лука. Мам  наполняет  глубокую
белую тарелку.
     - Это тебе, - говорит она. - А мне много ли надо?
     Мы садимся друг против друга за маленький, грязноватый стол. Мам  шарит
по карманам.  Темная  рука  ее,  худая  и  узловатая,  с  трудом  выбирается
обратно; она извлекает из кармана  кусочек  сыра.  Мам  слегка  скоблит  его
ножом, который держит за лезвие,  и  не  спеша  съедает  крошки.  При  свете
лампы, стоящей возле нас, я вижу, что лицо ее еще не обсохло; светлая  капля
застыла и блестит на щеке, припухающей от каждого нового куска. Большой  рот
ее движется во все стороны и время от времени проглатывает слезы.
     Мы сидим перед своими тарелками; и соль насыпана на  клочке  бумаги,  и
моя порция варенья положена в горчичницу; мы сидим близко, лбы наши  и  руки
соединены светом, остальное одето унылым мраком. Сидя на  этом  продавленном
кресле, положив руки на шаткий стол,  который  сразу  же  начинает  хромать,
если налечь на одну сторону, я чувствую,  что  глубоко  врос  в  эту  старую
комнату, неряшливую, как запущенный сад, где в  ласковой  тени  вы  тихонько
покрываетесь пылью.
     После еды разговор затихает. Затем Мам снова  начинает  ворчать  и  еще
раз расстраивается; и  на  ее  выразительной  японской  маске,  под  короной
белых, как вата, волос, при свете хрипящей керосиновой лампы, ее  глаза  еще
раз увлажняются, излучая неяркий свет.
     Слезы старой сентиментальной волшебницы капают на ее толстые губы.  Она
наклоняется ко мне, и близость наша так глубока, что мне кажется, будто  она
ко мне прикасается.
     Кроме нее, нет никого  на  свете,  кто  бы  меня  по-настоящему  любил.
Невзирая на ее несносный характер и воркотню, я хорошо знаю, что она  всегда
права.




     Я зеваю, а Мам убирает грязные  тарелки  куда-то  в  темный  угол.  Она
наливает из кувшина воду в таз для мытья посуды и тащит его на плиту.
     Антони назначила мне свидание у киоска,  в  восемь  часов.  Уже  десять
минут девятого. Выхожу. Коридор, крыльцо, двор. В темноте знакомые  предметы
обступают меня, а сами прячутся. Рассеянный свет еще реет в небе. За  грудой
лоханей призматическая будка Крийона рубином горит  в  ночной  тьме.  Крийон
никогда  не  сидит  без  дела,  он   обтачивает   какую-то   вещицу,   затем
рассматривает свою работу при свече;  пламя  ее  трепыхается,  как  мотылек,
попавший в  смолу;  Крийон  протягивает  руку  к  горшку  с  клеем,  который
разогревается на таганке.  Я  вижу  его  безмятежное,  сосредоточенное  лицо
ремесленника доброго старого времени, черные пятна небритых щек  и  нависшее
из-под шапочки забрало прямых волос. Он кашляет и стекла окон дребезжат.
     На улице мрак, тишина. Но вот  показываются  фигуры,  люди  выходят  из
домов или возвращаются,  изредка  слышны  голоса.  За  окнами  зажигаются  и
гаснут огни. В двух шагах от меня промелькнул и скрылся за  углом,  точно  в
землю провалился, Жозеф Бонеас; я узнал белый  плотный  фуляр,  прикрывающий
фурункулы  на  его  шее.  Когда  я  прохожу   мимо   парикмахерской,   снова
распахивается дверь. Вкрадчивый голос говорит:  "В  делах  вся  загвоздка  в
этом". - "Само собой!" - отвечает клиент и исчезает  в  темноте;  я  успеваю
только заметить, что он мал ростом. Но это, верно, важная особа:  г-н  Покар
вечно занят широкими планами. Немного дальше, в глубине норы, за  решетчатым
окном, я смутно различаю силуэт дяди Эйдо - птицы несчастья;  этот  странный
старик всегда кашляет, вечно причитает, и один глаз  у  него  больной.  Даже
дома он не снимает своей мрачной пелерины и не откидывает  абажура-капюшона.
Его считают шпионом, и, по-моему, не без основания.
     Вот и киоск. Он ждет  в  одиночестве,  острый  шпиль  его  вонзается  в
темноту. Антони не пришла: она подождала бы меня.  Минутное  чувство  досады
сменяется радостью. Не к лучшему ли?
     Конечно, Антони еще привлекательна, когда ее видишь.  Страсть  зажигает
в ее глазах золотистые искры, ее  худоба  опаляет.  Но  я  не  лажу  с  этой
итальянкой. Она поглощена своими делами, а мне на них наплевать. Во сто  раз
милее  покладистая  толстуха  Викторин  или  мечтательная  и  порочная  г-жа
Лакайль, - впрочем, и этой я сыт  по  горло.  Признаться,  я  очертя  голову
бросаюсь в кутерьму любовных историй, потом раскаиваюсь.  Но  я  никогда  не
могу устоять против волшебного искушения первого раза.
     Не буду ждать. Ухожу. Миную кузницу мерзкого  Брисбиля.  Это  последний
дом в цепи низких холмов, образующих улицу. В глубоком  мраке  окно  кузницы
проступает  из-под  черного  переплета  решетки   огненным,   ярко-оранжевым
пятном. На этом листе клетчатого света  мечется,  то  черный  и  четкий,  то
бледный и расплывчатый, развинченный силуэт кузнеца. Среди этой  иллюминации
зловещий  призрак  беснуется  над   наковальней   в   слепом   и   неуклюжем
неистовстве. Он раскачивается - направо, налево, - точно плывет  в  какой-то
адской ладье. Чем он пьянее; тем яростнее сражается с железом и огнем.
     Возвращаюсь домой.  И  когда  я  уже  подхожу  к  воротам,  меня  робко
окликают:
     - Симон...
     Антони. Тем хуже для нее. Ускоряю шаг и долго еще слышу ее шепот.
     Подымаюсь в свою комнату.  Комната  пустая  и  холодная,  и  стоит  мне
вспомнить ее, я всегда дрожу. Затворяя ставни, я вижу улицу: густая  чернота
покатых  крыш  с  бесконечными   трубами,   четкими   на   светлой   черноте
пространства, несколько молочно-белых окон, и на заднем плане  этой  угрюмой
зубчатой  декорации  багровый  призрак  безумного  кузнеца.  Еще  дальше,  в
лощине, я вижу крест колокольни и высоко-высоко, на холме,  ярко  освещенный
замок  -  великолепная  корона  драгоценных  камней.   Взгляд,   разбегаясь,
теряется в этих черных развалинах, где скрыто  множество  мужчин  и  женщин,
незнакомых, но подобных мне.






     Воскресенье. Через раскрытое окно веселый  апрельский  луч  ворвался  в
комнату. Он преобразил обои с поблекшими цветами, а лоскут  красного  ситца,
наброшенный на мой туалетный столик, стал как новый.
     Одеваюсь тщательно. В  комнате  свежий  запах  мыла;  я  верчусь  перед
зеркалом - то подойду, то отойду. Хочу решить,  большие  у  меня  глаза  или
маленькие. Обыкновенные, конечно, но, право, мне они кажутся лучистыми.
     Смотрю на улицу. Под покрывалами тумана, в  долине,  город  просыпается
позднее людей.
     Сегодня воскресенье, и я вижу сверху, как люди растекаются  по  улицам.
Не сразу их узнаешь - так их  изменило  парадное  платье:  женщины  цветисто
разодеты и кажутся более  значительными,  чем  в  будни;  старики  разогнули
спины ради праздника; даже  бедняки  и  те  преобразились,  потому  что  они
сегодня чистые.
     Тусклое солнце обволакивает красные  крыши,  синие  крыши,  тротуары  и
узкие мостовые, вымощенные камнем, мелким, как  галька;  на  них  блестят  и
скрипят начищенные башмаки. На углу улицы  -  старый  дом,  жилище  мрачного
дяди Эйдо; круглый, темный, как погасший фонарь,  дом  выступает  коническим
пятном и точно скопирован со старинного  офорта.  Дальше  выпячивается,  как
облитый глазурью фаянсовый горшок, дом  г-жи  Пио.  Из-за  этих  причудливых
зданий не замечаешь других  домов,  серых,  с  белоснежными  занавесками  на
окнах, а все же они-то и создают город.
     На склоне холма, над рекой, против  площадки  завода,  возникает  белая
геометрия замка. Вокруг этой белизны - ковры ржавой листвы парков. Дальше  -
луга и  возделанные  поля  владельцев  замка;  еще  дальше,  среди  полос  и
квадратов вспаханной  или  зеленеющей  земли  -  кладбище,  где  каждый  год
прибавляется столько новых плит.




     Перед  мессой  нам  с  тетей  надо  зайти  к  Брисбилю:  мы   вынуждены
обратиться к нему, чтобы починить погнувшийся ключ.  Я  жду  Мам  во  дворе,
сидя  на  лохани  у  будки  Крийона,  неживой,  холодной  и   загроможденной
незаконченными заказами. Мам никогда не бывает готова  вовремя.  Она  дважды
уже выходила на крыльцо в нарядном черном платье  с  бархатной  пелериной  и
вдруг, вспомнив что-то, исчезала поспешно, как крот. А тут еще  ей  приходит
в голову мысль кинуть последний взгляд на мою комнату.
     Наконец  мы  идем.  Она  с  гордостью  берет  меня  под  руку.  Изредка
поглядывает на меня, и я гляжу  на  нее,  и  в  солнечном  свете  ее  улыбка
кажется ласковой гримасой.
     Сделав несколько шагов, моя тетя останавливается.
     - Иди, иди; я тебя догоню.
     И она подходит к мусорщице Аполлин. Почтенная женщина - одинаковая  как
в вышину, так и в ширину -  глазеет  по  сторонам,  стоя  на  тротуаре;  она
выбита из колеи воскресной праздностью, чувствует себя неловко,  и  руки  ее
беспомощно  болтаются.  Мам  увлекает  ее  за  собой;  продолжая   путь,   я
оглядываюсь; я слышу, как Мам торопливо, точно поверяя  тайну,  говорит  обо
мне;  Аполлин,  прихрамывая,  тащится  за  ней,  размахивая   растопыренными
руками, широкая, как краб.
     - У этого малого, - говорит Мам, - вечный беспорядок в  комнате.  И  он
столько воротничков пачкает, и он  не  умеет  сморкаться.  Засовывает  комом
носовые платки в карман, потом они становятся как камень.
     - А все-таки он славный молодой человек, -  мямлит  мусорщица,  шествуя
вразвалку; она нелепо болтает руками, осиротевшими без метлы, и  потряхивает
над разбухшими многоярусными башмаками юбкой  с  тяжелой  бахромой  засохшей
грязи.
     Эти признания Мам первому встречному  меня  раздражают.  Я  окликаю  ее
довольно  резко.  Она  вздрагивает  и,  догнав   меня,   бросает   на   меня
страдальческий взгляд.
     Она бредет,  повесив  нос  под  черной  с  зелеными  листьями  шляпкой,
оскорбленная моим  замечанием  при  посторонних,  рассерженная,  уязвленная.
Старая обида снова в ней просыпается.
     - В прошлый раз, - тихонько бормочет она, - ты плюнул на стекло!
     Дорогой она не может не прицепиться к другому собеседнику: он стоит  на
тротуаре в праздничных брюках, как  на  двух  новеньких  столбиках,  а  туго
накрахмаленная блуза его кажется каменной. Я не  жду  Мам  и  один  вхожу  к
Брисбилю.
     Горн заревом освещает кузницу; она вся ощетинилась:  на  стенах  и  под
потолком развешаны черные инструменты.  Среди  их  темных  остовов  Брисбиль
весь металлический  -  руки  в  свинце,  фартук  отливает  радугой  стальных
опилок; Брисбиль грязен из принципа, потому что нынче  воскресенье.  Он  еще
не опохмелялся, и лицо у него еще  заспанное.  Но  он  с  нетерпением  ждет,
когда зазвонят к мессе, и тогда пойдет пьянствовать в одиночестве.
     Сквозь форточку, открытую в тяжелом, плюшевом  от  пыли  окне  кузницы,
вырисовывается часть улицы, расцвеченной в яркие воздушные тона  и  усеянной
людьми.  Четко,  как  в  поле  зрения  бинокля,  выступают,   стушевываются,
скрещиваются силуэты: вот  качаются  перья  шляпы  с  лентами;  колокольчики
штанишек болтаются вокруг худеньких голых икр мальчугана  в  небесно-голубом
галстучке и башмаках на пуговицах; в темных сборчатых  юбках,  вычерчивающих
зигзаги, две кумушки переваливаются, встречаются, впиваются  одна  в  другую
и, как две капли чернил, сливаются в  одно  пятно.  На  первом  плане  этого
раскрашенного  фильма,  то  появляясь,  то  исчезая,  брюзжит,  как  всегда,
мрачный Брисбиль. Рыжий, звероподобный, веснушчатый,  волосы  жирные,  голос
хриплый. Расхаживая взад и вперед по своей клетке, шлепая рваными  опорками,
он изредка что-то бурчит себе под нос. Брисбиль может кричать,  но  говорить
не умеет; лишь под нажимом ярости вылетают из его горла хриплые звуки.
     Мам входит; переводя  дыхание,  она  садится  на  табурет,  размахивает
кривым ключом, который вместе с молитвенником зажат в  ее  руке.  Затем  она
начинает рассказывать, отрывисто из-за  одышки,  при  каких  обстоятельствах
ключ погнулся, уснащая свой рассказ множеством подробностей, гнездившихся  в
ее памяти. Но внезапно внимание угрюмого кузнеца привлекает форточка.
     - Скотина! - рычит он.
     Мимо  проходит   г-н   Фонтан,   виноторговец   и   владелец   кофейни.
Широкоплечий, внушительный, заплывший жиром, белый, точно дом.  Он  нелюдим,
никогда рта не раскроет. Он сила: он наживает деньги  и  накопил  уже  сотни
тысяч франков. В полдень и вечером он исчезает: забившись в  задней  комнате
своего заведения, он  ест  в  одиночестве.  Все  остальное  время  он  молча
собирает деньги. В его стойке - отверстие, куда он опускает  монеты.  Золото
течет в его дом с рассвета до ночи.
     - Это какая-то ловушка для су, - говорит Мам.
     Я говорю:
     - Он богат.
     - Что правда - то правда, - издевается Брисбиль. - Проклятый буржуй!  А
ты такой же несчастный голодранец, как и твои товарищи, но  буржуазные  идеи
крепко в тебя въелись!
     Меня передергивает. Это неправда, и Брисбиль раздражает меня:  в  своей
слепой ненависти  он  обрушивается  на  все  без  разбору,  а  сам,  видимо,
взволнован появлением этого богача.  Бунтарь  таращит  свои  будто  стальные
глаза и замолкает, как и мы, когда приближается толстый человек.
     - Бонеасы еще богаче, - бормочет моя тетя.
     Господин Фонтан проходит мимо открытой двери. Слышно, как  пыхтит  этот
толстосум-отшельник. Не успел этот  бегемот  в  широком  пальто  повернуться
спиной и отойти немного, как Брисбиль начинает ругаться:
     - Ну  и  морда!  Ты  видел,  а?  Челюсть-то  болтается,  ровно  к  ушам
подвешена! Прямо свиное рыло.
     И, загораясь радостью человека из народа, добавляет:
     - К счастью, надо надеяться, что все это скоро полетит к чертям.
     Смеется он один. Мам садится  подальше.  Она  ненавидит  Брисбиля,  она
считает его воплощением зависти, злобы и  хамства.  Впрочем,  все  ненавидят
этого шута за его пьянство и передовые идеи. Все же, когда в нем  нуждаются,
предпочитают пойти к нему утром  в  воскресенье  и  подолгу  засиживаются  в
кузнице. Все знают, что там  можно  встретить  знакомых,  -  это  уже  стало
традицией.
     - Слышали? Антуанетт  скоро  вылечат,  -  говорит  Бенуа,  появляясь  в
дверях.
     Бенуа - человек-газета. С ним самим никогда ничего не случается, но  он
существует только для того, чтобы сообщать о том, что случилось с другими.
     - Я знаю! - кричит Мам. - Мне сказали  нынче  утром.  Многие  знали  об
этом уже в семи часов утра: в замок приезжает на охоту  какой-то  знаменитый
доктор, а он как раз лечит глаза.
     - Бедный ребенок, - вздыхает только что вошедшая женщина.
     Брисбиль вмешивается, желчный и злобный.
     - Это вы о  той  девчонке,  которую  все  собираются  полечить?  Ах  ты
несчастье! Да кому же до нее дело?
     - Всем, - в один голос отвечают две возмущенные дамы.
     - Вот как! - ехидно говорит Брисбиль. - То-то она и чахнет.
     И он повторяет свою  обычную  фразу  с  нелепой  торжественностью,  как
псалом на религиозном собрании:
     - Это жертва общественного строя!
     Входит Жозеф Бонеас, он охотно навещает Брисбиля,  он  не  пренебрегает
общением с обитателями квартала; пришли и Покар, и Крийон, чисто выбритый  -
кожа  лоснится,  как  полированная;  и  еще  несколько   человек.   Особенно
бросается в  глаза  Мьельвак  -  его  трясущийся,  перламутровый  череп;  из
уважения  к  обычаям,  переступая  порог,  Мьельвак  робко  снял  шляпу;  он
работает экспедитором на  заводе,  носит  старенькое,  сомнительной  чистоты
белье и неизменный ветхий пиджачок,  который  служит  ему  во  всех  случаях
жизни.
     Жозеф  Бонеас  мне  внушает  уважение.  Его  тонкий  профиль,   матовая
траурная одежда, блеск черных лайковых перчаток на черной с золотым  обрезом
книжечке приковывают мои взгляды.
     Он тоже снял шляпу. Тогда и я в уголке украдкой снимаю свою.
     Этот  вежливый,  воспитанный  молодой   человек   поражает   врожденным
изяществом. Но он болен, его мучают нарывы.  Всегда  у  него  шея  или  руки
покрыты гнойниками. В этом тщедушном  теле  живет  ясный  и  трезвый  ум.  Я
преклоняюсь перед ним, потому что  он  рассудителен,  полон  всяких  идей  и
умеет прекрасно говорить. Недавно по  поводу  связи  современной  Франции  с
традиционной, старой Францией и наших корней  в  прошлом  он  дал  мне  урок
социологии, четкий смысл которого  был  для  меня  откровением.  Я  ищу  его
общества, я пытаюсь ему подражать, а он, конечно, и  не  подозревает,  какое
влияние оказывает на меня.
     При всеобщем внимании он сообщает, что хочет организовать в Вивье  союз
молодежи. И обращается ко мне:
     - Чем больше я живу, - говорит он, -  тем  яснее  вижу,  что  все  люди
поголовно страдают близорукостью. Они  не  видят,  не  могут  видеть  дальше
своего носа.
     - Да, - говорю я.
     Ответ показался мне слишком лаконичным - так же, как и ему, конечно,  -
и наступившее молчание безжалостно подтвердило  это.  Он  заводит  беседу  с
другими, и в темной берлоге Брисбиля я чувствую, как лицо мое краснеет.


     Крийон спорит с Брисбилем из-за починки старой  шляпы,  которую  они  с
увлечением разглядывают, передавая ее друг другу. Крийон сидит,  не  отрывая
глаз от шляпы. Он душой и телом отдается  спору.  Его  скромное  ремесло  не
защищено никакими твердыми тарифами, и он  сам  должен  отстаивать  ценность
своей  работы.  Он  колотит  кулаками  по  коленям,  обтянутым  пропыленными
брюками в серую полоску;  его  толстая  волосатая  шея  похожа  на  загривок
кабана.
     - Ну и шляпа! - вопит он. - Я вам скажу, в чем тут дело: дождь  погубил
ее. Разве это фетр? Это просто грязный носовой  платок!  Вот  вам  и  жертва
декатировки, всяческой чистки-перечистки и непогоды!


     Жюстен Покар разговаривает с тремя  крестьянами;  они  держат  шапки  в
руках и слушают его, раскрыв рот. Голосом прекрасного тембра он  ведет  речь
о задуманной им крупной финансовой и промышленной сделке.
     Горячка спекуляции наэлектризовывает присутствующих.
     - Ну, и наделают делов! - захлебывается от восторга  Крийон,  отрываясь
на минуту от созерцания шляпы, и затем снова принимается за свое занятие.
     Жозеф Бонеас говорит мне вполголоса, чем я очень польщен:
     - Этот Покар - человек без  образования,  но  с  практической  сметкой.
Замыслы у него большие, если, конечно, он смотрит на вещи так же, как и я.
     А я думаю, что, будь я постарше или  пользуйся  я  большим  влиянием  в
квартале, я, быть может, участвовал бы  в  затее  Покара,  которая  начинает
принимать формы и обещает вырасти в крупное дело.
     А Брисбиль хмурится. В сердце его нарастает тайная  тревога:  эти  люди
задерживают его, а ему мучительно хочется выпить. Он не может этого  скрыть.
Он косится на посетителей. По будням в этот час он уже опохмеляется.  Внутри
у него все пересохло, горит,  он  тычется  от  одного  человека  к  другому.
Ожидание - выше его сил.
     Вдруг все оборачиваются к раскрытой на улицу двери.
     К церкви подъезжает карета - зеленая  карета  с  серебряными  фонарями.
Старый кучер, с тонким жезлом кнута в руке, в  огромных  перчатках,  кажется
многоголовым из-за множества воротников, нанизанных один  на  другой  вокруг
его шеи. Вороная лошадь горячится.
     - Блестит-то, как рояль! - говорит Бенуа.
     В карете - баронесса. Ее не видно, занавески  спущены.  Но  карете  все
кланяются.
     - Рабы, - бурчит Брисбиль. - Вы посмотрите-ка, нет,  посмотрите!  Стоит
только этой старой богачке  показаться,  как  все  они  -  посмотрите-ка!  -
начинают рыть носом землю: полюбуйтесь, мол, на наши лысины и горбы.
     - Она делает много добра, - вступается кто-то из присутствующих.
     - Держи карман шире! - хрипит буян, размахивая руками,  как  будто  его
кто-то держит. - А я называю это ханжеством. Вот как я это называю.
     Все пожимают плечами. Жозеф Бонеас, неизменно выдержанный, улыбается.
     - Богатые всегда были, -  говорю  я,  поощренный  его  улыбкой.  -  Они
нужны.
     - Понятно! - трубит Крийон. - Все  это  давно  известно,  стоит  только
пошевелить мозгами. Но  я  вот  что  скажу:  некоторые  от  зависти  лопнуть
готовы. Я же не из тех, кто лопается от зависти...
     Мьельвак надел шляпу на свою окаменевшую от  испуга  голову  и  идет  к
двери. Жозеф Бонеас тоже поворачивается и уходит.
     Вдруг Крийон кричит:
     - А-а, вот и Петрарка! - и устремляется на улицу, следом за  долговязой
фигурой; а та, завидев его, только шире раздвигает длинные ноги  и  постыдно
удирает.
     - Вы подумайте, - скорчив страшную  гримасу,  говорит  Брисбиль,  когда
Крийон испаряется, - ведь этот шут - муниципальный советник! Дьявол его!..
     Брисбиль весь кипит и трясется от ярости.  Вот  он  нетвердо  стоит  на
ногах, уставившись глазами в пол. И крутит, и так и этак вертит,  мусолит  и
склеивает лохматую, уродливую папиросу.
     Рыча, втянув голову в плечи и хромая в дырявых шлепанцах,  как  Вулкан,
кузнец бросается к горну  и  дергает  цепь  мехов.  Каждый  взмах  мехов  со
свистом выбрасывает из пасти горна, насыщенной угольной  пылью,  голубоватую
комету, изборожденную белым, потрескивающую  и  ослепительную.  Кузнец  бьет
молотом.
     Он взбудоражен, он побагровел, он пригвожден к своему углу, как  узник,
единственный в своем роде, объявивший бунт необъятности вещей.




     Звонят к мессе, и мы уходим. Вдогонку нам несется  брюзжание  Брисбиля.
Досталось и мне. Но что мог он выдумать против меня!
     На церковной площади все снова встречаются - разношерстное  сборище.  В
квартале, за исключением немногих рабочих, которых держат  на  примете,  все
ходят к мессе, и мужчины и женщины: из приличия, в угоду  владельцам  замка,
хозяевам, либо по убеждению.  К  площади  ведут  две  улицы  и  две  дороги,
обсаженные яблонями; эти четыре пути приводят сюда и город и деревню.
     Площадь по форме напоминает сердце. Как она хороша! На нее падает  тень
векового дерева, под которым в старину вершили суд; вот почему его  называют
"Большое дерево", хотя есть деревья и выше и ветвистее.  Зимой  оно  черное,
как дырявый дождевой зонт; летом оно отбрасывает светлую тень,  как  зеленый
зонтик от солнца. Рядом с  деревом  -  высокое  распятие,  давний  обитатель
площади.
     Площадь кишит, волнуется. Окрестные крестьяне в ситцевых  колпаках  без
кисточек ждут на  старом  углу  Новой  улицы,  тесной  кучкой,  как  яйца  в
лукошке. Все эти люди нагружены снедью. Вот по диагонали пересекает  площадь
крестьянка с огромной черной сеткой в  руке;  сетка  топорщится,  и  женщина
держит ее на весу,  как  мясную  тушу.  На  каменных  плитах  мостовой  -  в
силуэтах, точно нарисованных углем, и лицах, румяных, как яблоки,  -  видишь
лубочную картинку. Стаи  ребятишек  носятся  и  щебечут;  девочки  играют  в
куклы,  изображая  матерей,  мальчуганы  играют  в   разбойников.   Горожане
держатся чопорнее крестьян и  в  ожидании  мессы  благопристойно  говорят  о
своих делах.
     А дальше - дорога; апрельское солнце вдоль линии деревьев  украсило  ее
кружевом тени и  золота;  звенят,  как  электрические,  звонки  велосипедов,
стучат колеса экипажей; сверкающая река, полотнища воды, по  которым  солнце
расстилает полотнища света и разбрызгивает слепящие точки. Слежу глазами  за
дорогой: рядом с утрамбованным, твердым шоссе -  мягкая,  вспаханная  земля;
многоцветные полосы, сшитые одна  с  другой  (сукно  грубошерстное  и  сукно
бильярдное), постепенно бледнеют в  пространствах.  Местами  в  эту  цветную
карту  вкраплены  леса.  Проселочные  дороги  обсажены  деревьями,   которые
доверчиво следуют друг за другом, а на лугах стада овец, словно игрушечные.
     Знакомый, милый пейзаж. Ночью прошел дождь, и сейчас эти омытые  камни,
заново отлакированные черепицы, крыши, то  серые,  то  солнечные,  блестящая
мостовая в разводах лужиц,  нежно-голубое  небо  в  облачках  из  папиросной
бумаги, соседняя колокольня - похожая и не похожая  на  нашу  -  между  двух
зданий, желтых, как охра, тронутая коричневой краской,  на  лиловом  бархате
дальних лесов  -  это  акварель.  Взгляд  ловит  видение,  радостное,  точно
радуга.


     С площади, где чувствуешь себя свободно, как дома,  входим  в  церковь.
Из-за  чащи  свечей  кюре  бормочет  что-то  -  нескончаемую  проповедь,   -
благословляет, обнимает всех и каждого, отечески и матерински. Впереди  всех
на господской скамье - маркиз де Монтийон, похожий на офицера, и  его  теща,
баронесса Грий, одетая, как простая дама.
     Месса  окончена,  мужчины  расходятся,  женщины   не   торопятся,   они
собираются  роями,  кружатся  на  месте.   Затем   эти   шумливые   соцветия
рассыпаются.
     В  полдень  закрываются   лавки:   богатые   автоматически,   остальные
кустарным способом, - ставни тащит и водружает какой-нибудь молодец.  И  все
пустеет.
     После завтрака я брожу по улицам. Дома мне скучно, но я  не  знаю,  что
мне делать вне дома. У меня нет друга. Некого навестить: с одними я  уже  не
могу дружить, другие со мной еще не хотят дружить.  Кафе  и  кабачки  гудят,
звенят и утопают в табачном дыму. Я не хожу в кафе  из  принципа  -  у  меня
боязнь расходов, внушенная мне моей тетей. И вот  я  слоняюсь  бесцельно  по
пустынным улицам, разверзающимся передо мной от поворота  к  повороту.  Бьют
часы. К чему мне знать, который час? Мне нечем заполнить время.
     Я иду в  сторону  садов  богачей,  спускающихся  к  реке.  С  некоторой
завистью я смотрю на вершины деревьев за оградами  этих  пышных  парков,  на
могучие ветви в уборе прошлого лета, пропыленном и старомодном.
     Далеко от этих мест я встречаю Тюдора, приказчика в модном  аптекарском
магазине.  Он  в  нерешительности,  он  не  знает,  куда  ему  идти.  Каждое
воскресенье он надевает  один  и  тот  же  крахмальный  воротничок,  который
становится все грязнее. Поравнявшись со мной, он останавливается, как  будто
убедившись, что ему незачем идти дальше.  Во  рту  у  него  торчит  погасшая
папироса.
     Он тащится за мной. Мы молча бредем до платанов. Изредка  на  безлюдной
улице промелькнет силуэт.  Я  смотрю  на  молодых  девушек;  они  на  минуту
возникают на плоскости фасадов, перед закрытыми  витринами  -  некоторые  из
них прелестны, рядом с ними матери, похожие на них, как карикатуры.
     Тюдор ушел, а я этого даже не заметил.
     Почти все кабаки освещены, шумят.  В  серых  сумерках  крадется  к  ним
неодолимая толпа. Она надвигается темной тучей, она несет молнии, грозу.




     И вот наконец вечер; он смягчает камень улиц.
     ...На берегу реки, куда я пришел  в  одиночестве,  рассеянный,  оживают
идиллии. Смутно вырисовываются фигуры:  люди  ищут  и  находят  друг  друга.
Появляются,  исчезают  пары,  укрываясь  от  бледного  света  заката.  Вечер
стирает краски, черты, имена прохожих.
     На  берегу  я  вижу  женщину;  она  ждет,   силуэт   ее   вычерчен   на
жемчужно-сером поле, и кажется, что тень кругом  ложится  от  него.  Я  хочу
вспомнить ее имя, но узнаю лишь ее изваянную  красоту.  Неподалеку  от  этой
одушевленной кариатиды, между черных колонн  высоких  деревьев  с  мглистыми
ветвями,  словно  наклеенных   на   последнюю   полоску   лаз