---------------------------------------------------------------
     Sherwood Anderson
     WINESBURG, OHIO
     Перевод с английского
     Origin: BiblioNet http://book.pp.ru/
---------------------------------------------------------------

     Анонс

     Шервуд  Андерсон  (1876-1941) - блестящий новеллист, признанный классик
американской  литературы  -  вырос  в маленьком городке на Среднем Западе, в
бедной  семье.  Был  солдатом,  управляющим  фабрики, издателем, редактором.
Литературную  славу ему принес цикл рассказов ╚Уайнсбург, штат Огайо╩ (1919)
о  жизни американской провинции начала XX века. В странных судьбах героев, в
их  необычных  характерах  отразились  понимание человеческой природы и весь
жизненный  опыт  писателя.  Творчество Андерсона оказало огромное влияние на
развитие   американской  литературы,  на  становление  таких  мастеров,  как
Хемингуэй, Фолкнер, Стейнбек.






     Книга о нелепых людях. Перевод В. Голышева
     Руки. Перевод В. Голышева
     Бумажные шарики. Перевод Н. Бать
     Мать. Перевод Н. Бать
     Философ. Перевод В. Голышева
     Никто не знает. Перевод В. Голышева
     Набожность. Перевод В. Голышева
     Человек с идеями. Перевод В. Голышева
     Приключение. Перевод В. Голышева
     Почтенные люди. Перевод В. Голышева
     Мыслитель. Перевод В. Голышева
     Тэнди. Перевод Н. Бать
     Сила Божья. Перевод В. Голышева
     Учительница. Перевод В. Голышева
     Одиночество. Перевод П. Гурова
     Пробуждение. Перевод В. Голышева
     Чудак. Перевод Н. Бать
     Так и не сказанная неправда. Перевод П. Гурова
     Выпил. Перевод В. Голышева
     Смерть. Перевод В. Голышева
     Прозрение. Перевод В. Голышева
     Отъезд. Перевод В. Голышева



     Посвящается   памяти   моей  матери  Эммы  Смит  Андерсон,  чьи  острые
замечания   о  жизни  впервые  пробудили  у  меня  стремление  заглянуть  за
поверхность жизней.









     Писателю,  седоусому  старику,  было  трудновато  забираться в постель.
Окна  в  его  доме  располагались  высоко  над полом, а он хотел смотреть на
деревья,  когда  просыпался  по утрам. Пришел плотник, чтобы поднять кровать
вровень с подоконником.
     Дело  сопровождалось  изрядной  суматохой. Плотник, ветеран Гражданской
войны,  пришел  к  писателю в комнату и сел поговорить о сооружении помоста,
на  который  он  поставит  кровать.  В  комнате  у писателя лежали сигары, и
плотник закурил.
     Сперва  они поговорили о том, как поднять кровать, потом стали говорить
о  другом.  Плотник  затронул  тему  войны.  В  сущности,  его  навел на это
писатель.  Плотник  побывал в плену, сидел в военной тюрьме в Андерсонвилле,
и  у  него  погиб  брат.  Брат умер от голода, и, вспоминая об этом, плотник
плакал.  У него, как и у старого писателя, были седые усы, плача, он надувал
губы,  и  усы ездили вверх и вниз. Плачущий старик с сигарой во рту выглядел
смешно.  О  писательском  проекте  поднятия  кровати  забыли, и впоследствии
плотник  сделал  все  по-своему,  а  писатель, которому шел седьмой десяток,
вынужден был взбираться на кровать при помощи стула.
     В  постели  писатель  поворачивался  на бок и лежал тихо. Много лет его
осаждали  соображения  касательно  его  сердца.  Он был заядлый курильщик, и
сердце  у  него  трепыхалось.  В  уме  его  угнездилась  мысль, что он умрет
скоропостижно,  и,  когда  он  ложился  спать,  он каждый раз думал об этом.
Мысль  эта  не  пугала  его.  Но  действовала  особым  образом,  трудно даже
объяснить  каким.  Из-за  нее он в постели оживлялся - больше, чем где бы то
ни  было. Лежал он совсем тихо, тело у него было старое, и проку от него уже
было   мало,  но  что-то  внутри  оставалось  совсем  молодым.  Он  был  как
беременная  женщина  -  только  носил  в себе не младенца, а молодость. Нет,
даже  не  молодость,  а  женщину,  молодую и в кольчуге, как рыцарь. Видите,
бессмысленно  объяснять,  что  оживало  у писателя внутри, когда он лежал на
высокой  кровати  и прислушивался к трепыханию сердца. Разобраться же надо в
том, о чем думал писатель или это молодое внутри него.
     В  голове  у  старика  писателя, как и у всех людей на свете, за долгую
жизнь  накопилось  много понятий. В свое время он был интересным мужчиной, и
не  одна  женщина  любила  его.  А  кроме  того,  он знал людей, знал как-то
особенно  близко,  не  так, как знаем людей мы с вами. Так, по крайней мере,
думал  сам  писатель, и ему было приятно так думать. Не спорить же со старым
человеком о его мыслях?
     Писателя  в  постели  посещал  сон,  то  есть  не совсем сон. Где-то на
полпути  между  явью  и  дремотой  перед  глазами  его возникали фигуры. Ему
представлялось,  будто  это молодое, необъяснимое, что живет в нем, проводит
длинную вереницу фигур перед его глазами.
     И  любопытно  тут,  видите ли, то, какие фигуры проходили перед глазами
писателя.  Все  они  были  нелепы.  Все  мужчины и женщины, которых писатель
знал, становились нелепыми.
     Эти  нелепые  люди  не  все  были  уродами.  Были  забавные, были почти
прекрасные,  а  одна  женщина, совсем искаженного вида, ранила старика своей
нелепостью.  Когда  она проходила, он скулил наподобие собачонки. Очутись вы
в  комнате,  вы,  пожалуй,  подумали  бы,  что  у  старика дурные сны или же
несварение желудка.
     Час  тянулась  вереница  нелепых  людей перед глазами старика, а затем,
хоть  и  тяжко  ему  это  было,  он вылезал из постели и садился записывать.
Кое-кто  из нелепых людей глубоко западал ему в душу, и ему хотелось описать
их.
     За  столом  писатель  работал час. В итоге получилась книга, которую он
назвал  ╚Книгой  о  нелепых  людях╩. Ее так и не напечатали, но я ее однажды
видел,  и  она  произвела  на  меня  неизгладимое  впечатление. В книге была
стержневая  мысль,  очень  странная, и я усвоил ее навсегда. Вспоминая ее, я
мог  понять  многих  и  многое,  непонятное мне прежде. Мысль эта сложная, а
упрощая, ее можно изложить примерно так.
     Вначале,  когда мир был молод, существовало множество мыслей, но правды
как  таковой  не  было.  Человек  вырабатывал  правды  сам,  и каждая правда
составлялась  из множества неясных мыслей. Повсюду в мире были правды, и все
они были прекрасны.
     Старик  занес сотни правд в свою книгу. Я не стану перечислять вам все.
Была  там  правда девственности и правда страсти, правды богатства и нищеты,
бережливости  и  транжирства,  легкомыслия  и  самозабвения.  Сотни  и сотни
правд, и все - прекрасные.
     А   потом  набежали  люди.  Каждый,  явившись,  ухватывал  какую-нибудь
правду, а особенно сильные ухватывали по десятку.
     Правды  и  сделали  людей  нелепыми. Старик развил целую теорию на этот
счет.  По его представлениям, как только человек захватывал для себя одну из
правд,  нарекал  ее  своею  и  старался  прожить по ней жизнь, он становился
нелепым, а облюбованная правда - ложью.
     Сами  понимаете,  что  старик,  который затратил на писание всю жизнь и
весь  был полон словами, может написать сотни страниц на эту тему. И предмет
так  разросся в его мозгу, что писатель сам рисковал превратиться в нелепого
человека.  Но  не  превратился.  По  той же, я думаю, причине, по которой не
напечатал свою книгу. Молодое внутри него - вот что спасло старика.
     О  старом  же  плотнике,  который поднимал писателю кровать, я упомянул

потому  только,  что  среди  всех  нелепых  личностей  в книге писателя его,
подобно  многим  так  называемым простым людям, легче всего, наверное, можно
было бы понять и полюбить.










     По  ветхой  веранде  деревянного  домика,  стоявшего над оврагом города
Уайнсбурга  в  Огайо,  нервно  прохаживался кругленький старичок. За широким
полем,  которое  было  засеяно  клевером,  а  уродило  только  желтую сорную
горчицу,  он  видел  дорогу,  по ней на телеге возвращались с полей сборщики
ягод.  Сборщики  -  парни  и  девушки - буйно веселились и кричали. Парень в
синей   рубашке   спрыгнул  с  телеги  и  пытался  стащить  девушку,  а  она
пронзительно  визжала и упиралась. Ноги парня взбили облако дорожной пыли, и
оно  наплыло  на  лик  заходящего  солнца. Над широким полем разнесся тонкий
девичий  голос.  ╚Эй ты, Крыло Бидлбаум, волосы причеши, они тебе застят╩, -
долетело  до  старика,  который  был  лыс  и нервно поводил ручками у голого
белого темени, словно приглаживая растрепавшиеся кудри.
     Крыло   Бидлбаум,  вечно  испуганный  и  осаждаемый  призрачной  оравой
сомнений,  считал себя совершенно посторонним в жизни городка, где он обитал
двадцать  лет.  Из всех жителей Уайнсбурга лишь один с ним сблизился. Джордж
Уилард,  сын  Тома  Уиларда, хозяина гостиницы ╚Новый дом Уиларда╩, стал ему
чем-то  вроде  друга.  Джордж  был  единственным  репортером ╚Уайнсбургского
орла╩  и,  случалось,  вечерами  приходил  по  большаку  к  Бидлбауму. Вот и
сейчас,  расхаживая  по веранде и нервно шевеля руками, старик надеялся, что
Джордж  Уилард придет и побудет с ним вечер. Когда телега со сборщиками ягод
скрылась,  он перешел поле густой горчицы, перелез через жердяную изгородь и
стал  с  нетерпением смотреть на дорогу в город. Он постоял немного, потирая
руки  и  оглядывая дорогу, но вскоре, поддавшись страху, убежал домой, опять
ходить по веранде.
     При  Джордже  Уиларде  Крыло Бидлбаум, который вот уже двадцать лет был
загадкой  для города, отчасти превозмогал свою робость, и потаенная личность
его,  барахтавшаяся  в  море сомнений, выныривала, чтобы взглянуть на мир. В
сопровождении  молодого  репортера  он  осмеливался  при  свете дня выйти на
Главную  улицу  или  же  шагал  взад-вперед  по хлипкой веранде, возбужденно
разговаривая.  Голос  его,  обычно  тихий  и  дрожащий, становился сильным и
пронзительным.   Согнутая  спина  распрямлялась.  Вильнув  телом,  наподобие
рыбки,   отпущенной   рыболовом   в  ручей,  Бидлбаум,  безмолвный,  начинал
говорить,  силясь  выразить  в  словах  идеи,  накопленные  за  многие  годы
молчания.
     Крыло  Бидлбаум  много  говорил  руками.  Тонкие  выразительные пальцы,
всегда  подвижные,  всегда  норовившие  спрятаться в карманах или за спиной,
становились шатунами в механизме его речи.
     Рассказ  о  Крыле  Бидлбауме  - это рассказ о руках. Он и прозвищем был
обязан  неугомонному  их  движению,  похожему  на  трепет крыльев попавшей в
неволю  птицы. Какой-то безвестный поэт из горожан подметил это. Руки пугали
его  самого. Ему хотелось спрятать их, и он с изумлением глядел на спокойные
немые  руки  людей,  которые работали рядом с ним в поле или правили сонными
упряжками на проселках.
     Разговаривая  с  Джорджем  Уилардом, Бидлбаум сжимал кулаки и стучал по
столу   или   стенам  дома.  Это  его  успокаивало.  Если  желание  говорить
накатывало  на  него,  когда они гуляли вдвоем по полю, он присматривал пень
или верхнюю доску изгороди и, колотя по ним, возвращал себе свободу речи.
     История  рук  Крыла  Бидлбаума сама по себе заслуживает книги. Написать
ее  с  сочувствием,  и  она  откроет много удивительных прекрасных качеств в
неприметных  людях.  Это  -  задача  для  поэта. В Уайнсбурге руки привлекли
внимание  только своим проворством. Ими Крыло Бидлбаум собирал до тринадцати
ведер  клубники  за  день.  Они стали его отличительной особенностью, ими он
прославился.  Из-за  них  же  еще нелепее выглядела эта и без того нелепая и
неясная  личность.  Уайнсбург гордился руками Бидлбаума так же, как гордился
новым  каменным  домом  банкира  Уайта  или Тони Типом, гнедым рысаком Уэсли
Мойра,  победившим  в  забеге  на  2,15  мили  или  на осенних состязаниях в
Кливленде.
     А  Джорджу  Уиларду  не  раз  хотелось порасспросить о руках. Порой его
охватывало  почти  нестерпимое любопытство. Он чувствовал, что неспроста они
так  странно  подвижны  и  норовят  спрятаться,  и  лишь  уважение  к  Крылу
Бидлбауму не позволяло ему выпалить вопросы, часто просившиеся на язык.
     Один  раз  он чуть не спросил. Летним днем они гуляли вдвоем по полям и
присели  на  травянистом косогоре. Всю прогулку Крыло Бидлбаум разговаривал,
словно  на  него  нашло  вдохновение. По дороге он остановился у изгороди и,
стуча  в  верхнюю  доску,  словно  гигантский дятел, стал кричать на Джорджа
Уиларда,  упрекая  его  в  том, что он слишком поддается чужим влияниям. ╚Вы
себя  губите,  -  кричал  он. - Вы склонны к одиночеству и мечтам, а мечтать
боитесь.  Вы хотите быть, как все остальные в городе. Слышите их разговоры и
стараетесь им подражать╩.
     На  травянистом  косогоре  Крыло  Бидлбаум  снова  пытался вдолбить эту
мысль.  Голос  его стал мягким, задумчивым, и со сладким вздохом он пустился
в длинные, бессвязные рассуждения, как человек, отдавшийся мечте.
     С  этой мечты он рисовал Джорджу Уиларду картину. На картине люди снова
жили  в  простоте  какого-то  золотого  века.  По  зеленой равнине двигались
стройные  юноши  -  одни  пешком, другие на конях. Юноши толпами стекались к
ногам старца, который сидел в садике под деревом и беседовал с ними.
     Бидлбаума  обуревало  вдохновение. Вот когда он забыл о руках. Медленно
прокрались  они  вперед  и  легли на плечи Джорджа Уиларда. По-новому, смело
зазвучал  его  голос.  ╚Вы  должны  забыть  все,  чему научились, - увещевал
старик.  -  Вы  должны  научиться  мечтать.  С  этого  дня отвратите слух от
людского гвалта╩.
     Умолкнув,  Крыло  Бидлбаум  долго  и  внушительно  смотрел  на  Джорджа
Уиларда.  Глаза  его  горели. Он опять было поднял руки, приласкать юношу, и
вдруг на его лице отразился ужас.
     Бидлбаум  судорожно  вскочил на ноги и запихнул руки глубоко в карманы.
На  глазах  у  него  показались  слезы. ╚Мне надо идти домой. Не могу больше
разговаривать с вами╩, - нервно сказал он.
     Старик,  не  оглядываясь,  заспешил  вниз  по  косогору  и через луг, а
озадаченный  и  напуганный  Джордж  Уилард все сидел на траве. Поежившись от
страха,  он  встал  и  пошел  по  дороге к городу. ╚Не буду спрашивать его о
руках,  -  растроганно думал он, вспоминая, какой ужас был в глазах старика.
-  Неладно  там  что-то, но я не хочу знать. Неспроста он боится меня и всех
на свете - и это связано с руками╩.
     Джордж  Уилард не ошибся. Заглянем в прошлое этих рук. Быть может, наши
пересуды  побудят поэта рассказать сокровенную и чудную историю учителя, чьи
руки были всего лишь трепетными вымпелами обетования.
     В   молодости   Крыло   Бидлбаум   был   учителем  в  одном  городке  в
Пенсильвании.  Тогда  он  звался  не Крыло Бидлбаум, а менее звучно - Адольф
Майерс. Ученики очень любили этого Адольфа Майерса.
     Адольф  Майерс был создан для учительства самой природой. Он был из тех
редких,  вызывающих  недоумение людей, которые пользуются властью так мягко,
что  в  них  видят  только  милую  слабость.  В  чувстве  таких  людей  к их
воспитанникам есть что-то от любви чистой женщины к мужчине.
     Но  и  это  сказано приблизительно. Тут нужен поэт. Со своими учениками
Адольф  Майерс  гулял  по вечерам или сидел до сумерек на школьном крыльце и
беседовал,  будто  мечтая.  Руки его не знали покоя: то погладят мальчика по
плечу,  то  потреплют  по взъерошенной голове. Голос его при этом становился
мягким  и  напевным. В нем тоже была ласка. И голос, и руки, которые гладили
ребят  по  плечам  и  касались  волос,  тоже участвовали в стараниях учителя
вселить   мечту  в  молодые  умы.  Лаской,  которую  несли  его  пальцы,  он
изъяснялся.  Он  был  из  тех людей, у кого жизнетворная сила рассеяна, а не
сосредоточена   в   одном  месте.  Под  ласковыми  руками  мальчишеские  умы
освобождались от сомнений и неверия, и дети тоже начинали мечтать.
     А  затем  -  трагедия.  Один  придурковатый  ученик влюбился в молодого
учителя.  Ночами  в  постели  он воображал немыслимое, а утром рассказывал о
своих  снах,  как о событиях действительности. Жуткие, неслыханные обвинения
слетали  с  его  отвислых  губ.  Пенсильванский  городок содрогнулся. Смутно
тлевшие   в   людских   умах   сомнения  насчет  Адольфа  Майерса  вспыхнули
убежденностью.
     Трагедия  разыгралась  быстро. Дрожащих ребят выдергивали из постелей и
допрашивали.  ╚Он  обнял  меня╩,  -  говорил  один.  ╚Он  всегда  ерошил мне
волосы╩, - говорил другой.
     Однажды  днем к дверям школы пришел местный житель, хозяин салуна Генри
Бредфорд.  Он  вызвал  Адольфа  Майерса  на  школьный  двор  и стал избивать
кулаками.  Чем  дольше  молотил  он  тяжелыми  кулаками  по испуганному лицу
учителя,  тем ужаснее распалялся гневом. С отчаянными криками дети бросались
туда  и  сюда,  как  растревоженные  насекомые.  ╚Я покажу тебе, как хватать
моего  сына  руками,  скотина╩,  -  ревел  кабатчик  и,  устав бить учителя,
принялся гонять его по двору пинками.
     А  ночью  Адольфа Майерса выдворили из пенсильванского городка. Человек
десять  мужчин с фонарями явились к дверям дома, где он жил один, велели ему
одеться  и выйти. Шел дождь, и у одного была в руках веревка. Они собирались
повесить  учителя,  но  что-то  в  облике этого человека, такого маленького,
бледного,  жалкого,  тронуло  их  сердца,  и  они дали ему убежать. Когда он
побежал  в  темноту,  они  пожалели о своем слабодушии и погнались за ним, с
бранью,  бросая в него палки и большие комья грязи, а он, крича, все быстрей

и быстрей убегал в темноту.
     Двадцать  лет  прожил  одиночкой  в  Уайнсбурге Адольф Майерс. Ему было
всего  сорок,  а  выглядел  он на шестьдесят пять. Фамилия Бидлбаум попалась
ему  на  ящике, на товарной станции городка в восточной части Огайо, который
он  миновал  по  пути.  В  Уайнсбурге  у  него была тетка, старуха с черными
зубами,  разводившая  кур,  и  с ней он прожил до ее смерти. После истории в
Пенсильвании  он  год  хворал,  а когда выздоровел, стал поденно работать на
полях,  стесняясь  людей  и пряча руки. Он хоть и не понимал того, что с ним
произошло,  но  догадывался,  что  во  всем  виноваты  руки.  Отцы  учеников
поминали  их  беспрерывно.  ╚Будешь  у  меня  руки  распускать!╩  - ревел на
школьном дворе кабатчик, приплясывая от ярости.
     Крыло  Бидлбаум  расхаживал  по веранде своего домика над оврагом, пока
не  скрылось солнце и не пропала в сером сумраке за полем дорога. Он вошел в
дом,   нарезал  хлеба  и  намазал  ломти  медом.  Когда  смолкло  громыхание
вечернего  поезда,  увозившего пассажирской скоростью сегодняшний сбор ягод,
и  вернулась  тишина  летнего вечера, он снова принялся ходить по веранде. В
темноте  он  не  видел  своих  рук,  и  они успокоились. Хотя он по-прежнему
жаждал  увидеться  с  юношей  -  посредником, через которого он объяснялся в
любви  к  людям,  -  эта  жажда  опять  растворилась в его одиночестве и его
ожидании.  Крыло  Бидлбаум  зажег  лампу, вымыл посуду после своего скудного
ужина,   поставил   перед   сетчатой  уличной  дверью  койку  и  начал  было
раздеваться.  На  чисто  вымытом  полу,  возле стола, валялись крошки белого
хлеба;  он  переставил  лампу  на  низенькую  скамейку  и принялся подбирать
крошки,  отправляя  их  по  очереди  в рот с непостижимой быстротой. В ярком
пятне  света  под  столом  человек  на  коленях  был  похож  на  священника,
справляющего  какую-то церковную службу. Нервные выразительные пальцы летали
из  света  в тень и обратно совсем как пальцы монаха, когда они перепускают,
десяток за десятком, бусины четок.









     Это  был  седобородый  старик  с  огромным  носом  и  огромными руками.
Задолго  до того, как мы с ним познакомились, он был доктором и разъезжал из
дома  в  дом  по  улицам  Уайнсбурга, погоняя старую белую клячу. А потом он
женился  на  богатой девушке. После смерти отца ей досталась большая ферма с
плодородными  землями.  Это была спокойная, высокая, темноволосая девушка, и
многие  находили,  что  она очень хороша собой. В Уайнсбурге все удивлялись,
почему она вышла за доктора. А через год после свадьбы она умерла...
     На  пальцах  у  доктора  были  необычайной  величины  суставы. Когда он
сжимал  руку  в  кулак, то казалось, что это - шероховатые деревянные шарики
величиной  с  грецкий  орех,  насаженные  на  стальные стержни. Доктор курил
трубку  из  кукурузного стебля и после смерти жены целыми днями просиживал в
пустом  кабинете  у  окна,  затянутого паутиной. Он его никогда не открывал.
Как-то  жарким августовским днем он попробовал было отворить его, но створки
так заело, что доктор не стал с ним возиться и забыл о нем.
     В  Уайнсбурге  забыли  о  докторе  Рифи,  а  между  тем  в душе старика
вызревали  прекрасные  семена. Одиноко сидел он в своем затхлом кабинете над
мануфактурным  магазином  ╚Париж╩  в квартале Хофнера и трудился без устали,
бесконечно  разрушая  то,  что  создавал.  Он  воздвигал  маленькие пирамиды
правды,  а  потом одним ударом превращал их в руины, чтобы вновь из обломков
правды воздвигать новые пирамиды.
     Доктор  Рифи  был  очень  высок.  Лет  десять он ходил в одном и том же
костюме.   Костюм  истрепался,  на  локтях  и  коленях  светились  крохотные
дырочки.  У  себя  в  кабинете  доктор  надевал полотняный халат с огромными
карманами,  в  которые  постоянно  засовывал  клочки  бумаги.  Потом бумажки
превращались  в  маленькие тугие шарики, и, когда карманы оказывались набиты
доверху,  доктор  выбрасывал  шарики  прямо  на  пол.  За  десять лет у него
появился  только  один  друг,  тоже старик, по имени Джон Спэниард, владелец
древесного  питомника.  Порой,  когда доктор бывал в шутливом настроении, он
вынимал из кармана горсть бумажных шариков и кидал ими в своего приятеля.
     -  Вот тебе, дурень сентиментальный! Вот тебе, получай! - восклицал он,
и его трясло от смеха.
     История  о  том,  как  доктор  Рифи  ухаживал  за  высокой темноволосой
девушкой,  которая  вышла  за  него  замуж  и  оставила  ему  деньги,  очень
любопытна.  В ней своя прелесть, как в маленьких корявых яблоках, что растут
в садах Уайнсбурга.
     Осенью  идешь  по  садам,  а  под  ногой  земля  затвердела  от  первых
заморозков,  яблоки  уже  почти  собраны  с  деревьев.  Их уложили в ящики и
отправили  в  шумные  города,  и  они  попадут  в  квартиры, где много книг,
журналов,  мебели  и  людей.  А  на  деревьях  притаились  маленькие корявые
уродцы.  Их  не стали рвать. Эти яблочки с виду похожи на суставы на пальцах
доктора Рифи.
     Надкусишь  такое  яблочко,  а оно сладкое, сочное. В щербатом бочке оно
скопило  всю  свою  сладость.  И  ты  спешишь  от дерева к дереву, ступая по
твердой   корке   тронутой  морозом  земли,  и  набиваешь  карманы  корявыми
шишковатыми яблочками. Немногие знают, как они хороши.
     Дружба  девушки  с  доктором  Рифи  началась однажды летним днем. Тогда
доктору  было  сорок  пять  лет,  и  у него уже появилась привычка наполнять
карманы  клочками  бумаги,  которые  он  скатывал  в  тугие  шарики, а потом
выбрасывал.  Он  приобрел эту привычку, разъезжая в двуколке, которую лениво
тащила  по  проселочным дорогам белая кляча. На клочках бумаги он набрасывал
свои мысли, обрывки мыслей, концы и начала...
     Одна  за  другой  рождались  эти  мысли в мозгу доктора Рифи. Маленькие
мысли  сливались  в огромную правду, и она заполняла его целиком. Гигантское
облако  правды  росло  и  обволакивало весь мир. Оно становилось зловещим, а
потом постепенно таяло, и маленькие мысли рождались вновь.
     Высокая  темноволосая  девушка пришла к доктору Рифи потому, что должна
была  стать  матерью.  Она  была  очень испугана. Тому, что с ней произошло,
предшествовали тоже любопытные обстоятельства.
     Ее  родители  умерли,  доставшиеся ей в наследство земли привлекли к ее
ногам  толпу женихов. Они осаждали ее почти каждый вечер в течение двух лет.
Все  они,  кроме двоих, были на один лад. Все клялись в страстной любви, и в
голосе  и  взгляде  каждого  было что-то напряженное, жадное. А те двое, что
отличались  от  прочих, ничем не походили и друг на друга. Один из них - сын
уайнсбургского  ювелира,  стройный юноша с бледными руками, - всегда говорил
с  ней  о  девственной  чистоте. Он постоянно твердил об этом, когда бывал у
нее.  Другой  -  черноволосый  парень  с  большими  ушами  - вовсе ничего не
говорил, но всякий раз норовил увлечь ее в темный угол и целовать.
     Одно   время  девушка  думала,  что  выйдет  за  сына  ювелира.  Часами
безмолвно  слушала  она  его, а потом ее стал охватывать страх. Ей чудилось,
что  в  его  словах  о  девственной чистоте таится похоть еще большая, чем у
других.  А  порой  ей  казалось,  что,  пока он говорит, руки его трогают ее
тело.  И  чудилось,  будто  эти  бледные  руки медленно поворачивают ее и он
разглядывает ее всю.
     А  ночью  ей  приснилось,  что  он  впился в ее тело зубами и с губ его
каплями   стекает   кровь.  Три  раза  снился  ей  этот  сон.  А  потом  она
забеременела  от  черноволосого,  который  все молчал, а в минуту страсти на
самом  деле  впился  зубами  ей в плечо, так что несколько дней не проходили
следы.
     Когда  девушка  познакомилась с доктором Рифи, ей захотелось остаться с
ним  навсегда. Она пришла к нему однажды утром, и он без слов понял все, что
с ней случилось.
     В  кабинете  доктора  сидела  женщина - жена хозяина книжной лавки. Как
все  старомодные  провинциальные  врачи,  доктор  Рифи  умел  рвать  зубы, и
женщина  с  больным зубом, приложив ко рту платок, громко стонала в ожидании
операции.  Тут  же  присутствовал  ее  муж, и, когда зуб был вырван, супруги
разом  охнули,  и  на  белое  платье  женщины потекла кровь. Девушка даже не
взглянула на них. Когда они ушли, доктор улыбнулся ей.
     - Теперь я повезу вас за город, - сказал он.
     С  тех пор высокая темноволосая девушка и доктор проводили вместе почти
все  дни.  Вскоре  болезнь  прервала  то,  что привело ее к доктору Рифи. Но
теперь  она  уподобилась  тем,  кому  открылась  прелесть маленьких корявых,
шишковатых  яблок,  и ее уже не привлекали большие, красивые, круглые плоды,
которые  посылают  в  шумные  города. Осенью она стала женой доктора Рифи, а
весной  умерла.  За  зиму  доктор  прочел  ей  все, что нацарапал на клочках
бумаги.  Он  прочитывал  написанное  и тихо смеялся, а потом снова засовывал
бумажки в карман, и там они превращались в маленькие тугие шарики.









     Элизабет   Уилард,  мать  Джорджа  Уиларда,  была  высокой  изможденной
женщиной  со  следами  оспы  на  лице.  Ей было не более сорока пяти лет, но
какой-то   скрытый   недуг  иссушил  ее  тело.  Безучастно  бродила  она  по
запущенной  старой гостинице, равнодушно глядя на выцветшие обои и протертые
ковры.  Временами,  когда  хватало  сил,  она  выполняла  работу  горничной,
прибирала  постели,  засаленные  тучными коммивояжерами. Муж ее, Том Уилард,
стройный,  широкоплечий,  элегантный  мужчина, с быстрой походкой военного и
черными  усами, острые кончики которых лихо торчали вверх, старался вовсе не
думать о жене.
     Высокая  женщина,  бродившая  по  дому,  словно призрак, была ему живым
укором.  Вспоминая  о  ней,  он  всякий  раз  приходил в ярость и принимался
проклинать  все  на  свете.  Гостиница  не  давала  дохода,  семье постоянно
грозило  разорение.  Тому  Уиларду хотелось все бросить и уйти прочь. Старый
дом  и  его хозяйка казались ему чем-то гибнущим, обреченным. Гостиница, где
он  начал  жизнь,  полный  радужных  надежд,  превратилась  теперь  в жалкое
подобие  гостиницы.  И  не  раз, быстро шагая по улице с видом решительным и
деловым,  щегольски  одетый  Том  Уилард  вдруг  останавливался  и  боязливо
оглядывался,  словно  опасаясь,  что  старый  дом  с  живущей в нем женщиной
гонится  за  ним по пятам. ╚Будь она проклята, такая жизнь!╩ - бормотал он в
бессильном гневе.
     Том  Уилард  питал  страсть  к  политике. Много лет он был самым видным
демократом  в  округе, где преобладали республиканцы. ╚Придет еще мое время,
-  утешал  он  себя,  -  политический курс переменится, и тогда мне зачтутся
долгие  годы  верной  службы!╩ Он мечтал быть избранным в конгресс, он видел
себя  даже  на посту губернатора. Однажды на конференции демократов какой-то
молодой  человек  начал  хвастать  своим усердием и преданностью партии. Том
Уилард побелел от гнева.
     -  Хватит!  -  рявкнул он, яростно сверкнув глазами. - Что ты смыслишь,
молокосос!  Лучше  посмотри  на  меня! Я стал демократом в Уайнсбурге, когда
это считалось преступлением. В ту пору за демократами с ружьем гонялись.
     Элизабет  Уилард  и ее единственного сына Джорджа соединяли крепкие узы
глубокой  молчаливой привязанности. Эта близость была согрета воспоминаниями
матери  о давно угасшей девичьей мечте. При Джордже мать бывала застенчива и
сдержанна.  Но  иной  раз,  когда он бегал по городу в поисках репортерского
материала  для  газеты,  Элизабет  входила в его комнату и, притворив дверь,
опускалась  на  колени  перед  стоявшим  у окна маленьким письменным столом,
переделанным  из  кухонного.  Здесь,  в  комнате  сына, она совершала обряд,
который  был  то  ли молитвой, то ли требованием, обращенным к небесам. Мать
жаждала,  чтобы  в  юноше  возродилась  далекая, полузабытая мечта, когда-то
жившая  в  ней самой. Об этом она и молилась. ╚Пусть я умру! Но и тогда я не
дам  тебе погибнуть!╩ - восклицала она с такой страстной решимостью, что все
ее  тело охватывала дрожь. Ее глаза сверкали, руки сжимались в кулаки. ╚Если
я  увижу,  что  сын  мой  превращается  в такое же никчемное создание, как я
сама,  то  я  встану из гроба. Пусть Господь внемлет моей мольбе. Я прошу! Я
требую!  Я  готова  понести  кару.  Пусть  сам  Господь  покарает меня своей
десницей.  Я приму любые муки, лишь бы мальчику моему дано было найти себя в
жизни   за  нас  обоих╩.  Умолкнув,  она  оглядывала  комнату  и,  словно  в
нерешительности,  тихо  добавляла:  ╚И  пусть  не  будет  он самодовольным и
преуспевающим╩.
     Отношения  матери и сына со стороны могли показаться обыденными. Джордж
иной  раз  навещал ее по вечерам, когда она, больная, сидела в своей комнате
у  окна.  Он  присаживался рядом, и они вместе смотрели в окно, поверх крыши
небольшого  деревянного  дома  на  Главной улице. Стоило повернуть голову, и
через  другое  окно  они видели переулок позади лавок Главной улицы и черный
ход  пекарни  Эбнера  Грофа.  Не  раз им случалось наблюдать сценку из жизни
захолустья.  На  пороге пекарни появлялся Эбнер Гроф. В руке он держал палку
или  пустую  бутылку из-под молока. Эбнер уже давно вел войну с серой кошкой
аптекаря  Сильвестра Уэста. Мать и сын видели, что кошка опять прошмыгнула в
дверь  пекарни,  потом  стремглав  выскочила  оттуда,  а  за нею, размахивая
руками  и  бранясь,  мчался  сам  пекарь.  У него были подслеповатые красные
глазки,  черные  волосы  и  борода  в  муке.  Случалось,  Эбнер  приходил  в
совершенное  неистовство.  Врага  уж  и  след  простыл, а он все швырял куда
попало  битые бутылки, палки и даже орудия своего ремесла. Однажды он разбил
стекло  в  лавке  хозяйственных  товаров Сининга. А тем временем серая кошка
обычно  отсиживалась  в  переулке  за ящиками с битым стеклом и мусором, над
которым  жужжал  черный  рой  мух.  Как-то,  наблюдая в одиночестве долгий и
бесплодный  приступ  ярости  Эбнера,  Элизабет  закрыла  лицо  своими узкими
белыми  ладонями  и заплакала. С тех пор она перестала смотреть в переулок и
старалась  не  думать  в  поединке  бородатого  пекаря с кошкой. Эта сцена с
ужасающей наглядностью напоминала ей ее собственную жизнь.
     Когда  мать  и  сын  по  вечерам  молча  сидели  наедине, их охватывало
смущение.  Спускалась  тьма,  к  вокзалу  подходил  вечерний  поезд. С улицы
доносился  стук  шагов  до дощатому тротуару. После отхода поезда на станцию
надвигалась  тяжелая  тишина.  Иногда слышно было, как по платформе тарахтит
багажная  тележка  носильщика  Скиннера  Лизона.  С  Главной улицы доносился
мужской  смех.  С  шумом  захлопывалась дверь багажной камеры. Джордж Уилард
поднимался  и,  не  глядя,  нащупывал  дверную  ручку.  Случалось,  что он в
темноте  наталкивался  на  стул  и  со  скрипом  волочил его по полу. У окна
сидела  больная женщина, неподвижная, безучастная. Ее белые, бескровные руки
бессильно свисали с подлокотников кресла.
     -  Пойди  погуляй  с  товарищами,  -  говорила  она,  стараясь нарушить
неловкое молчание. - Хватит тебе сидеть взаперти.
     - Что ж, я, пожалуй, пройдусь, - смущенно запинаясь, отвечал Джордж.
     Летом  постояльцы  гостиницы  ╚Новый  дом Уиларда╩ обычно покидали свой
временный   приют.   Однажды   июльским   вечером,  когда  длинные  коридоры
опустевшего  дома,  освещенные  тусклыми  керосиновыми  лампами,  тонули  во
мраке,  с  Элизабет  Уилард  случилось  происшествие. Уже несколько дней она
лежала  в  постели  больная,  а  сын  все  не  приходил  ее  проведать.  Она
тревожилась.  Тревога разожгла догоравшие в ней искры жизни, и они вспыхнули
пламенем.  Она  поднялась  с постели, оделась и, вся дрожа от обуревавших ее
страхов,  торопливо  направилась по коридору к комнате сына. Она шла, тяжело
дыша,  то  и  дело прислоняясь к стене; она ускоряла шаг, браня себя в то же
время за нелепые опасения.
     ╚Наверно,  мальчик занят своими делами, - успокаивала она себя. - Вот и
все. Может быть, по вечерам он уже гуляет с девушками╩.
     Элизабет  Уилард  боялась  попадаться  на  глаза постояльцам гостиницы,
которая  когда-то  принадлежала ее отцу, а потом перешла в ее собственность,
о  чем  свидетельствовал  документ  в окружном суде. У гостиницы был жалкий,
обшарпанный  вид,  с  каждым  днем  постояльцев становилось все меньше, и ей
казалось,  что  она  сама выглядит такой же обшарпанной и жалкой. Обычно она
сидела  у себя в комнате в дальнем углу дома, а когда хватало сил, прибирала
постели  в  комнатах  жильцов.  Эту  работу  она предпочитала всякой другой,
потому  что  ею  можно  было  заниматься,  когда  постояльцы уходили в город
заключать сделки с торговцами Уайнсбурга.
     Дойдя   до   комнаты   сына,  мать  опустилась  на  колени  у  двери  и
прислушалась.  Услышав,  что  мальчик  ее  ходит  по  комнате  и что-то тихо
говорит,  она  улыбнулась.  Привычка  Джорджа  разговаривать  с  самим собой
доставляла  матери  особую  радость.  Ей  казалось, что от этой привычки еще
крепче  делались  связывающие  их тайные нити. Сколько раз шептала она: ╚Это
он  все ощупью бродит, ищет... Хочет найти себя... Он у меня не какой-нибудь
чванливый  бахвал,  нет,  в нем что-то втайне зреет и крепнет. Это то самое,
что когда-то я убила в себе╩.
     Больная  женщина,  стоявшая  на  коленях в темном коридоре, поднялась и
направилась  обратно.  Она  боялась,  что  сын  откроет  дверь и застанет ее
врасплох.  Она  хотела  свернуть  в  другой  коридор,  но  внезапный приступ
слабости  вынудил  ее  остановиться.  Она  держалась  за  стену, собираясь с
силами.  Сын  ее оказался дома, и теперь мать успокоилась. Как много времени
провела  она  в  постели  наедине с тревожными мыслями, которые сначала были
крошечными  карликами, а потом превратились в страшных великанов! Теперь они
все  сразу  исчезли.  ╚Я  пойду  в  свою комнату и усну╩, - пробормотала она
благодарно.
     Но  Элизабет  Уилард  не  пришлось пойти в свою комнату и уснуть. Когда
она,  дрожа  от  слабости,  стояла  в темном коридоре, дверь из комнаты сына
растворилась,  и  на пороге показался отец Джорджа - Том Уилард. Льющийся из
окна  свет  падал  на  него.  Он  стоял, держась за ручку двери, и продолжал
говорить. И слова его привели женщину в неистовую ярость.
     Том  Уилард  мечтал,  чтобы  его  сын  сделал  карьеру.  Себя самого он
причислял  к людям, которым сопутствует успех, хотя ни одно из его начинаний
успеха  не  имело.  И  все  же  стоило ему отойти подальше от гостиницы, где
грозила  встреча  с женой, как он приосанивался и начинал изображать из себя
одного  из  влиятельнейших  отцов  города. Ясно, что сын Тома Уиларда должен
выйти  люди.  Ведь это он пристроил сына в редакцию ╚Уайнсбургского орла╩. И
теперь строгим голосом Том Уилард делал сыну отеческое внушение.
     -  Имей в виду, Джордж, пора тебе встряхнуться, - наставлял его отец, -
Уилл  Хендерсон  мне  уже  три  раза  на тебя жаловался. Слоняется, говорит,
часами,   не   слышит,   когда   окликнут,   и   вообще   держит   себя  как
девчонка-деревенщина.  Что  с  тобой?  - Том Уилард добродушно рассмеялся. -
Ну,  ты,  конечно,  возьмешь  себя  в руки. Так я ему и сказал. Ты у меня не
дурак  и не баба. Сын Тома Уиларда сумеет встряхнуться. Я могу быть спокоен.
К  тому  же  то,  что  ты  мне  сейчас  сказал,  многое  объясняет.  Значит,
попробовав  газетной  работы, ты решил стать писателем. Что ж, пожалуй, я не
против. Только для этого тоже надо встряхнуться, а?
     Том  Уилард  быстро  зашагал  прочь  и спустился по лестнице в контору.
Стоявшая  в темноте женщина слышала, как он смеется, о чем-то разговаривая с
постояльцем,  который  было  задремал  в  кресле  у  дверей конторы, коротая
скучный  вечер. Она опять направилась к комнате сына. Она шла по коридору, и
слабость  словно  рукой сняло. Тысячи мыслей вихрем проносились в мозгу. Но,
услышав  из-за  двери  шум  пододвигаемого стула и скрип пера по бумаге, она
повернулась и снова пошла к себе.
     В  этот  миг  жена хозяина уайнсбургской гостиницы, неудачница Элизабет
Уилард,  приняла  решение. После многолетних и обычно бесплодных размышлений
оно созрело наконец в ее мозгу.
     -  Пришла пора, - прошептала она, - надо действовать. Моему сыну грозит
опасность, и я должна его спасти.
     Ее  особенно  волновало  то,  что  отец  и  сын разговаривали спокойно,
словно  прекрасно  понимали  друг друга. Элизабет много лет ненавидела мужа.
Но  ее ненависть не была направлена против него лично. Словно муж был частью
чего-то  другого,  что  было ей ненавистно. А теперь, после нескольких слов,
сказанных  им  в  коридоре,  Том  Уилард  стал  воплощением  всего,  что она
ненавидела.  Она  стояла  в  темной  спальне,  сжав кулаки, глаза ее горели;
потом  она  подошла к висящему на стене полотняному мешочку и, вынув из него
длинные ножницы сжала их в руке, словно кинжал.
     -  Я  убью  его,  - громко сказала она. - Он стал голосом зла, и я убью
его.  А когда я убью его, в моей груди что-то разорвется, и я тоже умру. Так
будет лучше для всех нас.
     В  дни  юности,  до  брака  с  Томом  Уилардом,  Элизабет не отличалась
безупречной  репутацией.  Несколько  лет  она,  как говорится, ╚бесилась╩. В
ярких,  кричащих  платьях  она  разгуливала  по улицам Уайнсбурга с заезжими
коммивояжерами,   которые   останавливались   в   гостинице  отца,  и  жадно
выспрашивала  у  них  о жизни в больших городах. Однажды она всполошила весь
Уайнсбург: в мужском костюме она проехалась на велосипеде по Главной улице.
     В  мыслях  высокой  темноволосой  девушки царило смятение. Владевшее ею
беспокойство  выражалось  двояко.  Прежде  всего  она  жаждала  перемены. Ей
хотелось,  чтобы  жизнь  ее  была  полна непрерывного быстрого движения. Это
привело  ее  к  мысли  о  сцене.  Она  мечтала  попасть  в бродячую труппу и
странствовать  по  свету,  постоянно  встречать  новые лица и отдавать людям
частицу  своей  души.  И  порой  по ночам, мечтая об этом, она совсем теряла
голову.  Но  все  попытки  поговорить с актерами, которые, приезжая в город,
останавливались  в  гостинице, ни к чему не приводили. Они не понимали, чего
она  хочет. А если ей удавалось кое-как выразить волновавшие ее чувства, они
смеялись.
     -  Это  совсем  не то, что вам кажется, - говорили они. - В нашей жизни
та же скука, что и здесь у вас. Ничего это вам не даст.
     С  коммивояжерами,  а  потом  с Томом Уилардом все было по-другому. Они
всегда  делали  вид,  что  понимают  ее и сочувствуют. И где-нибудь в темных
переулках,  под  деревьями,  пожимали  ей  руку,  и ей казалось, будто нечто
невыразимое,  переполнявшее  ей  душу,  сливалось с чем-то столь же тайным и
невыразимым в душах ее спутников.
     Смутное  беспокойство  Элизабет находило выход еще и в другом. Поначалу
это  приносило  ей  радость  и  облегчение.  Она  не  упрекала тех мужчин, с
которыми  проводила  время,  как  не упрекала потом Тома Уиларда. Все всегда
бывало  одинаково:  начиналось  с  поцелуев,  а  кончалось,  после странных,
бурных  приступов  страсти,  успокоением  и  слезами  раскаяния.  Рыдая, она
гладила  рукой  лицо мужчины, не в силах отделаться от одной и той же мысли.
Даже  если  это  был  высокий,  бородатый человек, ей казалось, что он вдруг
превратился  в  маленького  мальчика.  И она удивлялась, почему он не плачет
вместе с ней.
     В  своей  комнате,  в  самом дальнем углу старого дома, Элизабет зажгла
лампу  и  поставила  ее  на маленький столик недалеко от двери. Потом что-то
пришло  ей  на  ум,  она  открыла  шкаф, достала оттуда маленькую квадратную
коробочку  и  поставила  ее  на  стол.  Это была коробочка с гримом, забытая
среди  других вещей актерами, некогда посетившими Уайнсбург. Элизабет Уилард
решила  сделаться  красавицей!  Ее  густые  черные  волосы,  еще не тронутые
сединой, были заплетены в косы и уложены вокруг головы.
     Она  ясно  представила  себе сцену, которая произойдет внизу в конторе.
Перед  Томом  Уилардом предстанет не жалкое, изможденное создание, а женщина
поразительной  красоты.  Высокая,  смуглолицая,  с  волосами, тяжелой волной
ниспадающими  с  плеч,  спустится  она по лестнице и пройдет мимо пораженных
постояльцев  прямо  в  контору  отеля.  Женщина  будет безмолвна - быстрая и
грозная.  Словно тигрица, спасающая своего детеныша, появится она из мрака и
подкрадется бесшумной поступью, сжимая в руке длинные зловещие ножницы.
     Подавив  рыдание,  Элизабет  Уилард  задула лампу и осталась в темноте,
бессильная,  дрожащая.  Чудом  вернувшиеся  силы вновь покинули ее, и она бы
упала,  если  бы  не  ухватилась за спинку кресла, в котором провела столько
долгих   дней,   устремив   взор  поверх  железных  крыш  на  Главную  улицу
Уайнсбурга.  В  коридоре  послышались  шаги,  и  на  пороге  появился Джордж
Уилард. Он опустился на стул рядом с матерью и стал говорить.
     -  Я  уезжаю,  -  сказал  он.  -  Я  еще не знаю, куда поеду и что буду
делать, но только мне надо ехать.
     Вся дрожа, женщина в кресле молча ждала. Вдруг она сказала:
     -  Конечно,  пора  тебе встряхнуться, ведь правда? Ты поедешь в большой
город  и  разбогатеешь,  да?  Тебе,  наверно,  хочется  выйти  в люди, стать
удачливым, богатым дельцом?
     Вся дрожа, она ждала. Сын покачал головой.
     -  Вряд  ли  я  сумею  тебе объяснить, но как бы мне хотелось, чтобы ты
поняла,  -  серьезно  сказал  он.  - Я не могу об этом говорить с отцом. Что
толку?  Он все равно не поймет. Да я и сам еще не знаю, что буду делать. Мне

просто хочется уехать, повидать людей, подумать...
     В  комнате,  где сидели мать и сын, воцарилось молчание. И вновь, как в
прежние вечера, обоих охватило смущение. Потом юноша снова заговорил:
     -  Вряд  ли  я  уеду  больше чем на год, на два, но я уже давно об этом
думаю,  - сказал он, поднимаясь, и направился к двери. - Мне непременно надо
уехать, в особенности после разговора с отцом.
     Он  стоял,  держась  за  ручку двери. Теперь молчание стало для женщины
невыносимым.  Ей хотелось закричать от радости, которую принесли слова сына,
но выражать радость она давно уже разучилась.
     -  Ты  бы  пошел  погулять с друзьями, довольно тебе сидеть взаперти, -
сказала она.
     -  Что  ж,  я,  пожалуй,  немного пройдусь, - ответил сын. Помешкав, он
вышел из комнаты и притворил за собой дверь.









     Доктор  Персивал  был  крупный мужчина с вялым ртом и желтыми усами. Он
всегда  носил  грязный  белый  жилет,  из  карманов которого торчали дешевые
черные  сигарки.  У  него  были  черные  неровные  зубы  и что-то странное с
глазами.  Веко  левого  глаза  дергалось;  оно  то падало, то взлетало - как
будто веко было шторой, а в голове у доктора кто-то баловался шнуром.
     Доктор  Персивал  был расположен к молодому Джорджу Уиларду. Знакомство
их  состоялось  в  тот  год,  когда  Джордж  работал в ╚Уайнсбургском орле╩,
причем заслуга здесь - исключительно доктора.
     В  конце  дня  владелец  и  редактор ╚Орла╩ Уилл Хендерсон отправился в
салун  Тома  Уилли.  Шел он туда переулком и, нырнув в салун с черного хода,
принялся  за  напиток  из  тернового  джина  с  содовой.  Уилл Хендерсон был
человек  плотский,  а лет ему исполнилось сорок пять. Он воображал, что джин
возвращает   ему   молодость.  Как  большинство  плотских  людей,  он  любил
потолковать  о  женщинах  и  час  судачил  с  Томом Уилли. Хозяин салуна был
коренастый,  широкоплечий  человек  с необычными метинами на руках. Багровые
родимые  пятна,  которые  опаляют  иногда лица мужчин и женщин, у Тома Уилли
собрались  на  пальцах  и  тыльных сторонах рук. Беседуя за стойкой с Уиллом
Хендерсоном,  он потирал руки. Чем больше он возбуждался, тем ярче выступала
на  пальцах  краснота. Как будто руки окунулись в кровь, а потом она высохла
и потускнела.
     Пока  Уилл  Хендерсон  стоял у стойки и, глядя на красные руки хозяина,
рассуждал  о  женщинах, его помощник Джордж Уилард сидел в редакции ╚Орла╩ и
слушал рассуждения доктора Персивала.
     Доктор  Персивал  появился  сразу  после  ухода  редактора.  Можно было
подумать,  что  доктор  наблюдал  из  окна  своего  кабинета  и  увидел, как
редактор  шел  по  переулку. Войдя в парадную дверь, он выбрал стул, закурил
свою  сигарку,  закинул ногу на ногу и начал говорить. Он, видимо, стремился
убедить  юношу  в  преимуществах  некоей линии поведения, которую сам не мог
определить.
     -  Если вы не слепец, вы, наверно, заметили, что, хотя я зовусь врачом,
пациентов  у  меня  раз, два и обчелся, - начал он. - Тому есть причина. Это
не  случайность,  хотя в медицине я смыслю не меньше любого в городе. Мне не
нужны  пациенты.  Причина, видите ли, лежит не на поверхности. Она кроется в
свойствах  моего  характера,  который,  если  задуматься,  весьма причудлив.
Почему  мне  захотелось  говорить  об  этом  с  вами - сам не знаю. Я мог бы
помалкивать  и  выглядеть внушительнее в ваших глазах. Мне хочется, чтобы вы
мной  восхищались,  это  правда.  Не  знаю  почему. Потому я и разговариваю.
Весьма забавно, а?
     Иногда  доктор пускался в длинные рассказы о себе. Молодому Уиларду его
рассказы   представлялись   очень  жизненными  и  полными  смысла.  Он  стал
восхищаться  этим  толстым  неопрятным  человеком  и во второй половине дня,
когда уходил Уилл Хендерсон, с острым любопытством ждал доктора.
     Доктор  Персивал  жил  в  Уайнсбурге  пять  лет. Приехал он из Чикаго в
подпитии  и  подрался  с  носильщиком Альбертом Лонгвортом. Драка завязалась
из-за  сундука  и  кончилась  тем,  что  доктора  препроводили  в  городскую
кутузку.  Выйдя  на  волю,  он снял комнату над сапожной мастерской в нижнем
конце  Главной  улицы  и  повесил  вывеску,  где  объявлял себя врачом. Хотя
пациентов  у  него  было  мало,  да  и  те  из  бедных  и  платить не могли,
недостатка  в  деньгах  он,  по-видимому,  не  испытывал.  Спал  он  в своем
кабинете,  несказанно  грязном,  а  обедал  в  закусочной  Бифа  Картера - в
маленьком  деревянном  доме  напротив  станции. Летом закусочная наполнялась
мухами,  а  белый  фартук  Бифа  Картера  был  грязнее  пола. Доктора это не
смущало.  Он  величественно  входил  в  закусочную  и выкладывал на прилавок
двадцать  центов.  ╚Потчуйте  на это чем угодно, - смеялся он. - Используйте
пищу,  которую  больше некому скормить. Мне все равно. Я, видите ли, человек
особенный. С какой стати я буду беспокоиться из-за еды?╩
     Рассказы,  которыми  доктор  Персивал  угощал Джорджа Уиларда, ничем не
начинались  и  ничем  не кончались. Порой молодой человек думал, что все это
выдумки,  сплошные  небылицы. Но потом снова приходил к убеждению, что в них
содержится сама суть правды.
     -  Я  работал  репортером, как вы тут, - начинал доктор Персивал. - Это
было  в  одном  городке  в  Айове...  или  в Иллинойсе? Не помню, да и какая
разница?  А  вдруг  я  не  хочу  раскрывать,  кто я такой, и поэтому избегаю
подробностей?  Вам  никогда  не казалось странным, что денег у меня хватает,
хотя  я ничего не делаю? А что, если я украл крупную сумму или был замешан в
убийстве  до  того, как переехал сюда? Есть пища для размышлений, а? Будь вы
в  самом  деле шустрым репортером, вы бы мной поинтересовались. В Чикаго был
такой  доктор  Кронин,  его  убили.  Не  слышали?  Какие-то люди убили его и
засунули  в