----------------------------------------------------------------------------
     Собрание сочинений в  5  томах.  Том  3.  Издательство  "Художественная
литература". Москва, 1961
     OCR, проверка - Читальный зал - http://www.reading-room.narod.ru/lib
----------------------------------------------------------------------------




     Когда  по  радио  передавали  "Прекрасную   Елену",   бархатный   голос
руководителя музыкальных трансляций сообщил:
     - Внимание, товарищи, передаем список действующих лиц:
     1. Елена - женщина, под прекрасной внешностью которой скрывается полная
душевная опустошенность.
     2. Менелай - под внешностью царя искусно скрывающий  дряблые  инстинкты
мелкого собственника и крупного феодала.
     3. Парис - под личиной красавца скрывающий свою шкурную сущность.
     4. Агамемнон - под внешностью героя скрывающий свою трусость.
     5. Три богини - глупый миф.
     6. Аяксы - два брата-ренегата.
     Удивительный это был список действующих лиц. Все  что-то  скрывали  под
своей внешностью.
     Радиослушатели насторожились.  А  руководитель  музыкальных  трансляций
продолжал:
     - Музыка оперетты написана Оффенбахом, который  под  никому  не  нужной
внешней мелодичностью  пытается  скрыть  полную  душевную  опустошенность  и
хищные инстинкты крупного собственника и мелкого феодала.
     Распаленные радиослушатели уже готовы были  броситься  с  дрекольем  на
всех этих лицемеров, чуть было не просочившихся в советское радиовещание,  а
заодно выразить  свою  благодарность  руководителю  музыкальных  трансляций,
столь своевременно разоблачившему менелаев, парисов и аяксов, когда  тот  же
бархатный голос возвестил:
     - Итак, слушайте оперетту "Прекрасная Елена". Через две-три минуты  зал
будет включен без предупреждения.
     И действительно, через две-три  минуты  зал  был  включен  без  всякого
предупреждения. И послышалась музыка, судя по вступительному слову диктора:
     а) никому не нужная,
     б) душевно опустошенная,
     в) что-то скрывающая.
     Удивлению простодушного радиолюбителя не было конца.
     Вообще трудно приходится потребителю художественных ценностей.
     Когда от радио он переходит к книге, то и здесь ждут его  неприятности.
Налюбовавшись досыта цветной суперобложкой, золотым  переплетом  и  надписью
"Памятники театрального и общественного быта - мемуары пехотного капитана  и
актера-любителя А. М. Сноп-Ненемецкого", читатель открывает книгу и сразу же
сталкивается с большим предисловием.
     Здесь он узнает, что А. М. Сноп-Ненемецкий;
     а) никогда не отличался глубиной таланта;
     б) постоянно скользил по поверхности;
     в) мемуары  написал  неряшливые,  глупые  и  весьма  подозрительные  по
вранью;
     г) мемуары написал  не  он,  Сноп-Ненемецкий,  а  бездарный  журналист,
мракобес и жулик Танталлов;
     д) что самое существование Сноп-Ненемецкого вызывает  сомнение  (может,
такого Снопа никогда и не существовало) и
     е) что книга тем не менее представляет крупный интерес, так как ярко  и
выпукло рисует нравы дореволюционного  актерского  мещанства,  колеблющегося
между крупным феодализмом и мелким собственничеством.
     Вслед за этим идет изящная гравюра на  пальмовом  дереве,  изображающая
двух целующихся кентавров, а за кентаврами следует восемьсот страниц текста,
подозрительных по вранью, но тем не менее что-то ярко рисующих.
     Читатель растерянно отодвигает книгу и бормочет:
     -  Говорили,  говорили  и  -  на  тебе  -  опять   включили   зал   без
предупреждения!
     Постепенно образовалась особая каста  сочинителей  предисловий,  покуда
еще не оформленная в профессиональный союз, но выработавшая два  стандартных
ордера.
     По первому ордеру произведение хулится по возможности с пеной на губах,
а в постскриптуме книжка рекомендуется вниманию советского читателя.
     По второму ордеру автора театральных или каких-либо иных мемуаров грубо
гримируют марксистом  и,  подведя  таким  образом  идеологическую  базу  под
какую-нибудь елизаветинскую старушку, тоже  рекомендуют  ее  труды  вниманию
читателя.
     К этой же странной касте примыкают  бойкие  руководители  трансляций  и
конферансье,    разоблачающие    перед    сеансом    таинственные     фокусы
престидижитаторов, жрецов и факиров.
     И потребитель художественного товара с подозрением  косится  на  книгу.
Сноп-Ненемецкий  разоблачен  и  уже  не  может   вызвать   интереса,   а   в
елизаветинскую старушку, бодро поспешающую  под  знамя  марксизма,  поверить
трудно.
     И потребитель со вздохом ставит книжку на полку. Пусть стоит. Все-таки,
как-никак, золотой переплет.




     В  золотом  переплете.  -  Впервые  опубликован  в  газете   "Советское
искусство", 1932, э 4, 20 января. Подпись: Ф.Толстоевский.
     Печатается по тексту  Собрания  сочинений  в  четырех  томах,  т.  III,
"Советский писатель", М. 1939. В этом издании и в сборнике  "Как  создавался
Робинзон", "Советский писатель", М. 1935, фельетон датирован 1931 годом.
     Критика фельетона  направлена  главным  образом  в  адрес  издательства
"Academia",  которое  выпустило  в  конце  20-х  -  начале  30-х  годов  ряд
дореволюционных   мемуаров    историко-культурного    характера.    Зачастую
незначительное  содержание  этих  книг  резко  контрастировало   с   внешним
помпезным оформлением.




     Человек внезапно просыпается ночью. Душа его томится. За окном качаются
уличные лампы, сотрясая землю, проходит грузовик; за  стеной  сосед  во  сне
вскрикивает: "Сходите? Сходите? А впереди  сходят?"  -  и  опять  все  тихо,
торжественно.
     Уже человек лежит, раскрыв очи, уже  вспоминается  ему,  что  молодость
прошла, что за квартиру давно не плачено, что любимые девушки вышли замуж за
других, как вдруг он слышит вольный, очень далекий голос паровоза.
     И такой это голос, что у человека начинает биться  сердце.  А  паровозы
ревут, переговариваются, ночь наполняется их  криками  -  и  мысли  человека
переворачиваются.
     Не кажется ему уже, что молодость ушла безвозвратно. Вся жизнь впереди.
Он готов поехать сейчас же, завернувшись в  одно  только  тканьевое  одеяло.
Поехать куда попало, в Сухиничи, в Севастополь, во Владивосток, в  Рузаевку,
на Байкал, на озеро Гохчу, в Жмеринку.
     Сидя  на  кровати,  он  улыбается.  Он  полон  решимости,  он  смел   и
предприимчив, сейчас ему сам черт не брат. Пассажир -  это  звучит  гордо  и
необыкновенно!
     А посмотреть на  него  месяца  через  два,  когда  он  трусливой  рысью
пересекает Каланчевскую площадь, стремясь к Рязанскому вокзалу. Тот  ли  это
гордый орел, которому сам черт не брат!
     Он до тошноты осторожен.
     На вокзал пассажир прибегает за два  часа  до  отхода  поезда,  хотя  в
мировой практике не было случая, чтобы поезд ушел раньше времени.  (Позже  -
это бывает.)
     К отъезду он начинает готовиться за три дня. Все это время  в  доме  не
обедают, потому что посуду пассажир замуровал в камышовую дорожную  корзину.
Семья ведет бивуачную жизнь  наполеоновских  солдат.  Везде  валяются  узлы,
обрывки газетной бумаги, веревки. Спит пассажир без  подушки,  которая  тоже
упрятана в чемодан-гармонию и заперта на замок. Она будет  вынута  только  в
вагоне.
     На вокзале он ко  всем  относится  с  предубеждением.  Железнодорожного
начальства он боится, а остальной люд подозревает. Он  убежден,  что  кассир
дал ему неправильный билет, что носильщик убежит с вещами,  что  станционные
часы врут и что его самого спутают с поездным вором и перед  самым  отъездом
задержат.
     Вообще он не верит в железную дорогу и до сих пор к ней не привык.
     Железнодорожные строгости пассажир поругивает, но в  душе  уважает,  и,
попав в поезд, сам не прочь навести порядок.
     Иной раз в вагоне на верхней полке обнаруживается великий паникер.
     - Почему вы поете? - говорит он, свешивая голову вниз. - В вагоне  петь
нельзя. Есть такое правило.
     - Да я не пою. Я напеваю, - оправдывается пассажир.
     - Напевать тоже нельзя, - отвечает паникер. -  И  вообще,  если  хотите
знать, то к пению приравнивается даже громкий разговор.
     Через пять минут снова раздается голос паникера.
     - Если открыть тормоз Вестингауза,  то  за  это  двадцать  пять  рублей
штрафа и, кроме того, показательный суд.
     - Но  ведь  я  не  собираюсь  открывать  тормоз!  -  пугается  девушка,
отворачиваясь от змеиного взгляда паникера.
     - Не собираетесь,  а  все-таки  убрали  бы  локоть  подальше.  Сорвется
пломба, тут вам и конец. Да и весь  вагон  по  головке  не  погладит,  такое
правило.
     Этот же голос спустя минуту:
     - Нет, нет, гражданин, раму спускать нельзя. С завтрашнего дня вступает
в силу осеннее расписание.
     - Но ведь погода замечательная. Двадцать два градуса тепла.
     - Тепло теплом, а расписание своим порядком.
     - Позвольте, но ведь вы сами  говорите,  что  новое  расписание  только
завтра начнет действовать!
     - А мы его сегодня применим. На всякий случай. Закройте,  закройте!  Не
задохнетесь!
     Через два часа в вагоне говорят уже  только  шепотом,  сидят,  выпрямив
плечи и сложив руки на коленях.
     А с верхней полки раздается равномерное ворчанье.
     - Не курить, не плевать, не собирать в  житницы!  Есть  такое  правило!
Уборную свыше трех минут не занимать, в тамбурах не стоять, в Девятый вал не
играть! Есть такое правило!
     Но какой реванш берут пассажиры, когда паникер,  побежав  за  кипятком,
опаздывает на  поезд  и  гонится  за  ним,  размахивая  чайником.  Пассажиры
радостно опускают рамы и кричат несчастному:
     - Ходить по шпалам строго воспрещается! Есть такое правило!
     Но больше всего правил на вокзалах.
     Правила были придуманы на все случаи жизни, но применялись  они  как-то
странно.
     Пассажира уговаривали не пить сырой воды, но не  предлагали  кипяченой.
Запрещали сорить на пол, но не указывали, куда бросать мусор.
     И когда вокзалы превратились  в  грязные  сараи,  долго  жаловались  на
пассажиров:
     - Вот людоеды! Сидят на полу, когда рядом  висит  правило:  "Сидеть  на
полу строго воспрещается".
     Положение коренным образом изменилось, когда чудное  правило  сняли,  а
вместо него поставили длинные деревянные диваны. И странно -  никто  уже  не
сидел на полу, хотя правило исчезло.
     Все прочие повелительные  изречения  заменили  предметами  материальной
культуры, и дикий, казалось, пассажир  превратился  в  чистенького  кроткого
ягненка с розовым галстуком на шее.
     Удивительное превращение!
     И теперь ночью, заслыша паровозный  гудок  и  воображая  себе  блеск  и
грохот высокого вокзала, видишь не взбудораженные толпы мечущихся по перрону
людей, а чинно шествующих людей, которых познакомили наконец с самым  важным
и нужным правилом:

     ---------------------------------
     | ПЛОХО ОТНОСИТЬСЯ К ПАССАЖИРАМ |
     | СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ           |
     ---------------------------------







     Мне хочется ехать. - Впервые опубликован в журнале "Огонек", 1932, э 3.
Подпись:  Ф.Толстоевский.  Это  был  специальный  номер   журнала,   целиком
посвященный  работе  советского  железнодорожного  транспорта.  Фельетон  не
переиздавался.
     Печатается по тексту журнала "Огонек".




     Вы никогда не задумывались над тем, кто первый провозгласил  поражающее
своей краткостью и довольно-таки грубоватое изречение:
     "Не курить, не плевать"
     Кто выдумал все эти категорические, повелительные надписи:
     "Вход воспрещается"
     "Без дела не входить"
     "Спускай за собой воду"
     Откуда все это? Что это? Народная мудрость? Или  беззаветная  любовь  к
порядку? Или попросту полезное административное мероприятие?
     Однако  все  приведенные  тексты  и   заповеди,   несомненно,   вызваны
необходимостью и не нуждаются в подкреплении доказательствами. В самом деле,
если бы в московском трамвае курили бы! Да  еще  плевали  бы!  -  совсем  бы
скучная была езда! Или, положим, входит в учреждение человек, а зачем пришел
и сам не знает, без дела. Такого не грех  пугнуть  надписью.  Или  -  вошел,
сделал свое дело и не уходит. Сидит как проклятый. И,  наконец,  есть  такие
вурдалаки, которые стараются увильнуть от заповеди  насчет  опускания  воды.
Как быть с ними?
     Нет. Положительно все  эти  надписи  нужны.  И  интересует  нас  не  их
содержание,  а  самый  стиль.  У  кого  это  так  счастливо  отлилась  столь
молодецкая безапелляционная форма? Кто он, создатель комхозовских афоризмов?
     Сейчас, кажется, все сомнения разрешены.
     Путем  длительного  и  всестороннего  исследования  нам  удалось  найти
автора, проследить его литературный путь и  ознакомиться  с  его  последними
произведениями.
     Обеспечив нашу страну изречениями, кои  вывешиваются  в  местах  общего
пользования, и создав на прощание такие шедевры стиля как "Соблюдай очередь"
и "Не задавай кассиру вопросов", автор увидел, что создал  все  потребное  в
этой области, и быстро переключился на работу критика-искусствоведа.
     Он  не  изменил  себе.  Он  по-прежнему  краток,  сохранил   трамвайную
категоричность и административную безапелляционность. И по-прежнему  считает
излишним подкреплять свои молодецкие афоризмы доказательствами.
     Местом своей деятельности  он  избрал  журнал  "Бригада  художников"  и
тотчас же (в э 5-6) разрешил все вопросы советской архитектуры. Сделано  это
в подписях к снимкам новых зданий.
     Итак, фотография.
     Подпись: "Клуб "Красный пролетарий". Производит впечатление приморского
ресторана. Специфичность рабочего клуба не выявлена совсем".
     Это все о здании клуба "Красный пролетарий". Больше ничего не сказано.
     Никаких  доказательств!  "Производит"  и  "не  выявлено".   А   почему?
Неизвестно! Просто: "Не курить, не плевать".
     Еще фотография. Еще подпись:
     "К.  Мельников.  Клуб  "Свобода".  Очередной  трюк  "отца"   советского
формализма - цистерна, зажатая между пилонами".
     Ну, хорошо. Отец так отец. Очередной трюк? Верим на слово! (Кстати,  по
фотографии судить нельзя, показан не весь клуб, а только его часть.) Давайте
же бороться с "отцом" советского формализма! Но хотелось  бы  получить  хоть
какое-нибудь обоснование  для  предстоящей  тяжелой  борьбы  с  "отцом".  Но
обоснования нет. Критик, очевидно, не имеет никаких мыслей по этому  поводу.
Иначе, если бы они шевелились в его голове, он бы их высказал,  вместо  того
чтобы безобразно и повелительно орать:
     - Вход воспрещается!
     Дальше изображен Дом правительства в  Москве,  сфотографированный  так,
что на переднем плане оказался фонарь с площадки бывшего храма Христа.
     Подпись:
     "Дом Правительства на Берсеневской набережной. Фонарь в  стиле  "ампир"
хорошо гармонирует с домом, показывая  неприемлемость  данного  объекта  для
искусства СССР".
     Точка. Объект неприемлем. Обвинение тяжелое. Мы готовы даже  допустить,
что  справедливое,  предварительно  узнав,  в   чем   дело.   Но   положение
безнадежное. "Не задавай кассиру вопросов".
     После такой лаконичной и беспардонной  критики  обхаянному  архитектору
остается одно - снять лиловые подтяжки и повеситься на том  самом  фонаре  в
стиле "ампир", который "так хорошо гармонирует с домом". Хорошо, что  фонарь
снесли уже вместе с храмом, и жизнь архитектора покуда в безопасности.
     Иногда, очень редко, критик хвалит. Но  хвалит  он  как-то  противно  и
бездоказательно, по той же форме э 1 - "Соблюдай очередь".
     "Дом Стройкома на Гоголевском бульваре. Фасад  с  переулка.  Стеклянные
стаканчики  приятно  акцентируют  высокий   фасад,   лишая   его   элементов
корбюзианизма".
     Зная тяжелый  характер  критика,  не  будем  задавать  ему  надоедливых
вопросов - "почему да почему", почему "приятно", почему  "лишают"?  От  него
толку не добьешься.
     Обратимся прямо к редакции.
     -  Товарищи  редколлегия,  дорогие  товарищи  (по  алфавиту)   Вильямс,
Вязьменский,  Дейнека,  Кондраков,  Малкин,   Моор,   Мордвинов,   Новицкий,
Перельман, Соколов-Скаля и Точилкин! Не  считаете  ли  вы,  что  критик  уже
сделал свое дело и ему давно пора уйти из журнала? Не бойтесь! Вперед!  Ведь
вас много (если считать по алфавиту), а  он  один.  Его  очень  легко  взять
врасплох.   Подстерегите   его,   когда   он   будет   сочинять    очередные
трамвайно-архитектурные выпады, схватите его (вас так много!) и  унесите  из
редакции.
     И, главное, не забудьте проследить, чтобы  он  обязательно  спустил  за
собой воду. Так теперь принято  в  новых  домах,  будь  они  со  стеклянными
стаканчиками или в виде цистерны, сжатой между пилонами.




     Сделал свое дело и уходи. - Впервые  опубликован  в  газете  "Советское
искусство", 1932, э 6,  2  февраля.  Подпись:  Ф.Толстоевский.  Фельетон  не
переиздавался.
     Печатается по тексту газеты "Советское искусство".




     Человек, пробиравшийся по  учрежденскому  коридору,  не  был  похож  на
обыкновенного посетителя. И взгляд у него  был  не  робкий,  и  одежда  была
какая-то не совсем  обыкновенная  -  пальто  с  желтым  кожаным  воротником,
каракулевая кепка и голубоватые футбольные бутсы, однако без шипов.
     Высокомерно расталкивая секретарей, он  без  доклада  вошел  в  кабинет
главы учреждения. Вошел как раз в ту минуту, когда там  происходило  летучее
совещание.
     Все недовольно повернули головы, а глава учреждения  даже  издал  некий
гневный звук - не то "пошел вон", не то "прошу садиться".
     - Может быть, я помешал? - спросил человек в бутсах.
     - У нас летучка, - грубо заметил глава.
     - Тогда я могу уйти.
     - Хорошо. Идите.
     Человек поправил  на  голове  каракулевую  кепку  и,  грозно  улыбаясь,
молвил:
     - Я ухожу. Но, уж будьте любезны, всю ответственность берите  на  себя.
Возлагаю ее на вас.
     Это  было  сказано  так  торжественно,  словно   незнакомец   собирался
возложить на главу учреждения жестяной могильный венок с муаровыми лентами.
     Глава испугался. Он терпеть не мог ответственности, а потому  торопливо
сказал:
     - В чем же дело? Садитесь, товарищ.
     Человек выбрал стул получше и начал:
     - Как, по-вашему? Нужно проводить технику в массы?
     - Нужно.
     - Может быть, не нужно? Вы скажите откровенно. Тогда я уйду.
     - Почему же не нужно! Я ведь с вами согласился сразу.
     - Нет, - сказал  незнакомец.  -  Я  вижу,  что  вы  против  технической
пропаганды. На  словах  вы  все  за,  а  на  деле...  Положительно  придется
возложить ответственность на вас.
     Он подумал и прибавил:
     - А также на летучее совещание. Я ухожу. И тут всем сидевшим в кабинете
явственно представился страшный могильный венок. Так было хорошо,  все  тихо
сидели, обменивались мнениями, пили чай, никому не причиняли зла -  и  вдруг
пришел ужасный незнакомец.
     - Честное слово, - сказал глава, - мы всей душой...
     - Всем сердцем, - беспокойно подтвердили члены летучего совещания.
     Однако  незнакомец  с  кожаными  отворотами  долго  еще  капризничал  и
ломался.
     - Нужно организовать театр технической пропаганды, - сказал он наконец.
- Понимаете?
     Никто ничего не понял, но пришелец быстро все растолковал.
     Это будет театр, построенный на совершенно  новых  началах.  Пьеса  уже
есть. То есть не совсем еще есть, но  скоро  будет.  Замечательная  пьеса  о
моторах. Пишет ее он сам, человек в бутсах. Актеров не будет. Декораций тоже
не будет. Вообще ничего не будет, и поэтому  беспокоиться  совершенно  не  о
чем.  Нужно  только  помещение  и  немного  денег,   тридцать   тысяч.   Всю
ответственность он, человек в  каракулевой  кепке,  берет  на  себя.  (Вздох
облегчения.)
     - Одно меня только смущает, - сказал глава, -  где  взять  помещение  и
тридцать тысяч?
     - Нет, вижу, мне придется уйти, - сухо молвил незнакомец. - У  меня  не
может быть ничего общего с людьми,  которые  смазывают  важнейший  вопрос  о
технической пропаганде. А ответственность возлага...
     Все бросились за незнакомцем,  лепеча  различные  жалкие  слова.  Сразу
нашлось и помещение, и тридцать тысяч, и  еще  какие-то  четыре  тысячи  для
выдачи аванса артели гардеробщиков при будущем театре. В панике забыли  даже
узнать фамилию незнакомца. Долгое время считали, что его фамилия Лютиков, но
потом оказалось, что  вовсе  не  Лютиков,  а  Коперник,  только  не  тот,  а
совершенно неизвестно кто.
     Лютиков-Коперник в течение трех месяцев приходил к  главе,  садился  на
его стол и, покачивая ножками, обутыми уже не  в  бутсы,  а  в  штиблеты  на
каучуковом ходу, требовал денег.
     - Скоро премьеру покажем, - говорил он. - Будет замечательно. Декораций
нет, актеров нет, ничего нет. Спектакль идет без суфлера.
     - Как же это без суфлера? - страдальчески вопрошал глава.
     - Нет,  Яков,  недооцениваешь  ты  технической  пропаганды,  -  отвечал
Коперник. - Что-то ты смазываешь.
     - А пьеса как называется?
     - Без названия. В этом весь  трюк.  Названия  не  будет,  реквизита  не
будет, ни черта не будет. Замечательно будет. Первый  такой  театр  в  мире.
Гордись, Яков. Тебя театральная общественность на руках носить  будет.  Тебя
сам Литовский заметит.
     - А ответственность?
     - Беру на себя.
     Постановка немножко затянулась против поставленных сроков,  но  все  же
через семь месяцев от начала великой борьбы за  новое  начинание  в  области
техпропагаыды Лютиков-Коперник объявил премьеру.
     Пригласительные билеты он принес лично. На этот раз он  был  в  розовом
пальто с кенгуровым воротником и почему-то держал в руке чемоданчик.
     Премьера началась ровно в восемь часов вечера.
     Занавеса не было. Реквизита не было.  Декораций  не  было.  Актеров  не
было. На пустой, грязноватой сцене стояло деревянное веретено.
     - Скоро начнем, - объявил Лютиков. - Вы тут  посидите,  товарищи,  а  я
сейчас приду.
     Поглядев минут  десять  на  веретено,  глава  учреждения  зажмурился  и
вспомнил, что этот прибор он видел недавно в  опере  "Фауст",  музыка  Гуно.
Тогда за этим веретеном сидела Гретхен, а где-то неподалеку трепался  Фауст.
Теперь к веретену никто не подходил.
     Внезапно на сцену вышла старушка в очках и сказала:
     - Итак,  ребята,  это  веретено  употреблялось  в  феодальную  эпоху  и
является прообразом современного ткацкого станка. Сейчас, ребята, мы  пойдем
в фойе и посмотрим чертежи этого прообраза нынешней техники.
     Кашляя и сморкаясь, все учреждение повалило в коридор и  уставилось  на
чертеж ручной швейной машинки. Но старушка,  вместо  того  чтобы  продолжать
объяснения, подошла к главе и, заливаясь слезами, объявила, что  ей  еще  ни
разу не платили жалованья и замучили репетициями.
     - А как же Лютиков? - оторопело спросил глава. - Где он?
     Организатора неслыханного театра  бросились  искать.  Глава  учреждения
вдруг вспомнил, что последние дни Лютиков не  расставался  с  чемоданом.  От
страха глава даже покачнулся.
     - Может, поискать его среди декораций? - спросил секретарь.
     - Найдешь его теперь! Ведь декораций нет.
     А Лютиков-Коперник уже стоял в здравотдельском кабинете и говорил:
     - Медицину в массы. Путем театрального воздействия. Понимаете?  Актеров
нет, суфлера нет,  гардероба  нет.  Театр  инфекции  и  фармакологии.  Можно
сокращенно назвать "Тиф". Нужно только помещение и немного денег. Что? Тогда
я уйду. Но уж ответственность...
     Заведующий ошалело слушал и таращил добрые глаза.




     Человек в бутсах. - Впервые опубликован в газете "Советское искусство",
1932, э 9, 21 февраля. Подпись: Ф.Толстоевский.
     Печатается по тексту  Собрания  сочинений  в  четырех  томах,  т.  III,
"Советский писатель", М. 1939. В этом издании и в сборнике  "Как  создавался
Робинзон", "Советский писатель", М. 1935, фельетон датирован 1931 годом.
     В  этом  же  номере  газеты  была  опубликована  редакционная   заметка
"Наперекор здравому смыслу", в которой говорилось  о  провалившейся  попытке
организации театра технической пропаганды  по  методу  Ряжского.  Первая  же
работа этого театра - спектакль "Автомобиль", где актеры  выступали  в  роли
лекторов-популяризаторов, получила отрицательную оценку зрителей.




     Есть неумирающие темы, вечные, всегда волнующие человечество.
     Например, наем дачи или обмен получулана без  удобств  в  Черкизове  на
отдельную  квартиру  из  трех  комнат  с  газом  в   кольце   "А"   (телефон
обязательно), или,  скажем,  проблема  взаимоотношений  главы  семейства  со
свояченицей, или покупка головки для примуса.
     И никак нельзя разрешить все эти важные проблемы. Дачник  всем  сердцем
стремится на Клязьму, поближе к электропоезду, а дачный трест грубо посылает
его на реку Пахру, в бревенчатую избушку, добраться до которой труднее,  чем
до Харькова. Горемычный хозяин  получулана  никак  не  может  сговориться  с
обитателем отдельной квартиры в кольце "А", хотя переговоры с необыкновенным
упрямством ведутся через "Вечернюю  Москву".  Что  касается  свояченицы,  то
половые разногласия здесь настолько велики, что их не удается разрешить даже
отдельным представителям ВАПП {1}. А головка для примуса - это вообще глупая
фантазия домашней хозяйки, которой кооперация дает вежливый, но  чрезвычайно
холодный отпор.
     Несколько лет назад к даче, получулану, свояченице и  примусным  частям
прибавилась новая неразрешимая проблема - кинохроника.
     Это была странная проблема. Вокруг нее было много шума. Но никогда  она
не вызывала споров. Напротив,  трудно  найти  проблему,  по  поводу  которой
существовало бы столь редкое единодушие.
     Все были за кинохронику.
     "Давно пора", - писала пресса.
     - О, - говорили председатели киноправлений, - кинохроника!
     - Жизнь отдам за кинохронику, - обещал директор фабрики.
     Консультанты тоже были за и даже без оговорок, что с их стороны  нельзя
не признать большой жертвой.
     Об операторах и говорить нечего. Они рвались в бой.
     Зрители же вели себя выше всяких похвал.  Они  требовали  хронику.  Они
стучали  ногами,  свистели,  писали  письма  в  редакции   газет,   посылали
делегации.
     Одно время казалось, что в результате всех этих  усилий  стране  грозит
опасность наводнения хроникой. Боялись даже, что  кинохроника  вытеснит  все
остальные жанры киноискусства.
     Однако обнаружилось,  что  эти  жанры  благополучно  существуют.  Афиши
бесперебойно  объявляли  о  новых  художественно-показательных  боевиках   с
минаретами, медвежьими свадьбами, боярышнями и хромыми барами.
     А хроники не было. А годы шли.
     Стали искать врага хроники. Раздавались голоса, что  не  худо  бы  дать
кой-кому по рукам. Впопыхах дали по рукам какому-то кинодеятелю в  расписной
заграничной жилетке, случайно проходившему по коридору Союзкино. Но  тут  же
выяснилось, что это страшная ошибка, что человек в  жилетке  всей  душой  за
хронику, в доказательство чего он представил пятнадцать собственных статей и
еще большее количество протоколов на папиросной бумаге.
     Тогда набросились на администрацию кинотеатров. Ее обвинили в том,  что
из вредного коммерческого расчета она тормозит дело показа кинохроники.
     Но администраторы в тот же день доказали, что  именно  они  и  являлись
главными борцами за кинохронику и даже застрельщиками всего этого дела.
     - Ничего не понимаю, - сказал новый председатель  правления.  -  И  мой
предшественник, и я, мы оба всегда были горячими защитниками хроники.  А  ее
нет.
     - Ведь я жизнь обещал  отдать  за  кинохронику,  -  удивлялся  директор
фабрики, - и вот на тебе!
     Правда, это был не тот директор, а пятый по счету, но  он  уже  в  день
приема дел обещал отдать жизнь.
     - По линии хроники, - печально говорили консультанты, - у  нас  большое
отставание. Но мы не виноваты. Мы всегда были за.
     И они привезли на трех извозчиках такую кучу оправдательных документов,
что правление ахнуло и с  перепугу  перевело  этих  консультантов  в  высший
разряд тарифной сетки.
     Даже те отдельные работники кинематографии, которых судебные органы  на
некоторое время изолировали от общества за различные плутни, - и те из своих
жилищ, снабженных на всякий случай решетками, слали письма:
     "Что было, то было. Но чего не было, того не было. Мы всегда были горой
за хронику".
     Все стало как-то так непонятно и удивительно, что о  хронике  на  время
даже  перестали  говорить.  Иногда  вдруг  на  экране  проскакивали  кусочки
хроники. А потом и это прекратилось.
     И так как все были за, то оказалось, что бороться  не  с  кем  и  можно
перейти к очередным делам. Остались только горячие доклады  и  протоколы  на
папиросной бумаге.
     Сейчас в кинопрессе снова раздался трезвый голос:
     - Товарищи, где же все-таки кинохроника? И мы  уже  знаем,  что  будет.
Начнется суета, пойдут клятвы, обнаружится  полное  единодушие,  и  все  это
закончится тем, что хроники никто не увидит.
     А работу надо поставить так: бросить разговоры о хронике  и  начать  ее
делать. Это, конечно, странно, непривычно и, может быть,  на  первый  взгляд
даже диковато.
     Но другого средства нет.
     Если же продолжать систему болтовни вхолостую, то  хроника  по-прежнему
останется в ряду "вечных  проблем",  вроде  найма  дачи  или  обмена  плохой
квартиры на хорошую, с уплатой какой-то  подозрительной  задолженности  и  с
согласием идти на какие угодно варианты.




     1 ВАПП - Всесоюзная ассоциация пролетарских писателей.

     Пятая проблема. - Впервые опубликован в "Киногазете",  1932,  э  11,  6
марта. Подпись: Ф.Толстоевский. С подзаголовком "Роман-хроника".
     Печатается по тексту  Собрания  сочинений  в  четырех  томах,  т.  III,
"Советский писатель", М. 1939.




     Спокойно и величаво жила в своей квартире  стандартная  дореволюционная
бабушка. Дверь квартиры была обита войлоком и  блестящей  зеленой  клеенкой.
Была на двери еще большая гербовая бляха с надписью: "Горю - и  не  сгораю".
Застраховано от огня в об-ве "Саламандра".  Больше  всего  в  жизни  бабушка
боялась, что ее мебель сгорит. Бабушка уважала свою мебель.
     Здесь царил буфет, огромный дубовый буфет с зеркальными иллюминаторами,
с остроконечными шпилями-башенками,  нишами,  с  барельефными  изображениями
битой дичи, виноградных гроздьев и лилий. Цоколь  буфета  был  рассчитан  на
такую неимоверную тяжесть, что на нем без опасения можно было бы  установить
конный памятник какому-нибудь Скобелеву. Буфет  походил  на  военный  собор,
какие обычно строили при кадетских корпусах  и  юнкерских  училищах,  и  был
разукрашен цветными пупырчатыми стеклами. Грандиозен был  буфет,  и  тем  не
менее его полки и ящики были так малы, что  вмещали  только  чайный  сервиз.
Остальная посуда стояла  на  буфетной  крыше,  за  шпилями  и  башенками,  и
покрывалась пылью.
     На большом столе лежала парадная бархатная  скатерть  с  бомбошками  по
углам. Вообще у бабушки все было с бомбошками. Драпри с бомбошками,  гардины
с бомбошками, пуфы с бомбошками. Эти разноцветные плюшевые шарики  приводили
котов  в  ярость.  Они  постоянно  их  подстерегали,   хватали   когтями   и
раскачивали. Стол был так же величествен и бесполезен, как  буфет.  За  него
никак нельзя было сесть. Коленки постоянно сталкивались с какими-то  острыми
дубовыми украшениями, и смельчак, пытавшийся было использовать стол  по  его
прямому назначению, тотчас же отскакивал от него, яростно  растирая  ладонью
ушибленное место.
     Был еще стол - малый, бамбуковый - зыбкое  сооружение,  предназначенное
для семейного альбома  с  толстой  плюшевой  крышкой  и  медными  застежками
величиной в складские засовы. Но достаточно было сдвинуть альбом хотя бы  на
миллиметр  вправо  или  влево  от  геометрического  центра,  как  равновесие
нарушалось, и столик валился на атласную козетку.
     Бабушке очень нравилась козетка,  нравилась  главным  образом  красотой
форм, так сказать гармоничностью линий. Странная это была штука! Для лежания
она не годилась - была слишком коротка.  Не  годилась  она  и  для  сидения.
Сидеть мешали главным образом гармоничность линий  и  красота  форм.  Мастер
предназначил  ее  для   полулежания,   совершенно   не   учтя,   что   такое
небрежно-аристократическое положение тела допустимо только в  великосветских
романах и в жизни не встречается. Так что на козетке обычно лежала кошка, да
и то только в те редкие минуты, когда бомбошки не раскачивались.
     Повсюду стояли длинные, вытянутые в высоту, и узкие вазочки для  цветов
с толстой стеклянной пяткой. Они  походили  на  берцовую  кость  человека  и
вмещали только по  одному  цветку.  Цветки  были  бумажные  Висели  картинки
неизвестных старателей-акварелистов в рамках в виде спасательных  кругов,  в
рамках из ракушек, бамбуковых палочек или из багета с  золотыми  листочками.
На шатких этажерках  могли  помещаться  только  фарфоровые  слоны,  мал-мала
меньше.
     Удивительная это  была  мебель!  Она  не  только  не  приносила  пользы
человеку, но даже ставила его в подчиненное, унизительное положение. В своих
резных выступах, углах, барельефах и загогулинах она собирала  чертову  уйму
пыли я паутины. Постоянно надо было за мебелью ухаживать, просить гостей  на
нее не садиться. Кроме того, ее надо было страховать от огня. Не ровен час -
сгорит!
     - Никогда я не буду жить, как  моя  бабушка!  -  восклицал  иной  внук,
больно ударяясь о стол большой или  опрокидывая  стол  малый.  -  Вырасту  -
заведу совсем другую мебель, удобную, простую, а эта дрянь- хорошо, если  бы
сгорела.
     И она действительно сгорела. Случилось то, чего бабушка боялась  больше
всего на свете.
     В  восемнадцатом  и  девятнадцатом  и  даже  в  двадцатом   году   внук
обогревался бабушкиной мебелью. С  наслаждением  отрубал  он  от  стола  его
львиные лапы и беспечно кидал в  "буржуйку".  Он  особенно  хвалил  соборный
буфет, которого хватило на целую зиму. Все пригодилось: и башенки, и  шпили,
и разные бекасы,  а  в  особенности  многопудовый  цоколь.  Горели  в  печке
бамбуковые столики, этажерки для семи слонов, кои  якобы  приносят  счастье,
дурацкие лаковые полочки, украшенные металлопластикой, и  прочая  дребедень,
которую внук для краткости называл "гаргара" или "бандура".
     С тех пор ушли годы, внук вырос, сделался сперва молодым, а потом уж  и
не очень молодым человеком, обзавелся комнатой в новом доме и наконец  решил
приобрести мебель, о которой мечтал в детстве, - удобную и простую.
     Он стоял перед огромной  мебельной  витриной  универмага  Мосторга,  по
замыслу заведующего изображавшей, как видно, идеальную  домашнюю  обстановку
благонамеренного советского гражданина.
     Если бы внук не сжег в свое время бабушкину мебель собственными руками,
то подумал бы, что это именно она и стоит за зеркальной стеной магазина.
     Здесь  царил  буфет,  коренастый  буфет,  с  вырезанными  на   филенках
декадентскими дамскими ликами, с  дрянными  замочками  и  жидкими  латунными
украшениями. Были на нем, конечно, и иллюминаторы, и ниши, и колонки.  А  на
самом верху, куда человек не
     смог бы дотянуться, даже став на стул, неизвестно для  чего  помещалось
сухаревское  волнистое  зеркало.  Перпендикулярно  буфету  стояла   кровать,
сложное  сооружение  из  толстых  металлических   труб,   весьма   затейливо
изогнутых, выкрашенных под карельскую березу  и  увенчанных  никелированными
бомбошками. (Бабушка была  бы  очень  довольна,  -  она  так  любила  всякие
бомбошки!)
     Кровать была застлана стеганым одеялом. Одеяло было атласное,  розовое,
цвета бедра испуганной нимфы. Оно  сразу  превращало  кровать,  эту  суровую
постромку из дефицитного металла, в какое-то ложе наслаждений.
     Был  здесь  и  диванчик  для  аристократического  полулежания,  в  чем,
несомненно, можно было бы усмотреть особенную заботу о  потребителе.  Был  и
адвокатский диван "радость клопа" со множеством удобных щелей и  складок,  с
трясущейся полочкой, на которой лежал томик Карла Маркса (дань времени!),  и
этажерка на курьих ножках, и стол, под который никак нельзя подсунуть ноги.
     Была бы жива бабушка, она сейчас же с радостным визгом поселилась бы  в
этой витрине. Так здесь было хорошо и  старорежимно.  Все  как  прежде.  Вот
только Маркс! Впрочем, Маркса можно заковать в плюшевый переплет  с  медными
засовами и показывать гостям вместо семейного альбома.
     - А это вот Маркс! Видите! Тут он еще молодой, даже без усов. А вот тут
- уже в более зрелых годах.
     - Смотрите, довольно прилично одевался. А это что за старичок?
     - Это один его знакомый. Энгельс по фамилии.
     - Ничего, тоже приличный господин.
     И текла бы за мосторговской витриной тихая, величавая бабушкина жизнь.
     С поразительным упорством работает  наша  мебельная  промышленность  на
ветхозаветную  дуру  бабушку!  На   рынок   с   непостижимой   методичностью
выбрасывается мебель того нудного, неопределенного,  крохоборческого  стиля,
который можно назвать банковским ампиром, -  вещи  громоздкие,  неудобные  и
чрезвычайно дорогие.
     Из существующих в мире тысяч моделей шкафов древтресты облюбовали самую
тоскливую, так называемый "славянский шкаф". Заходящие в магазины "советские
славяне",  а  именно:  древляне,  поляне,  кривичи  и  дреговичи,  а   также
представители нацменьшинств, советские  половцы,  печенеги,  хозары  и  чудь
белоглазая, первым долгом тревожно спрашивают:
     - Скажите, а других шкафов у вас нету?
     - Других не работаем, - равнодушно отвечает древтрестовский витязь. - А
что, разве плохо? Типа "гей, славяне!" Все равно возьмете. Ведь выбора нету.
     Выбора действительно нет. Потребитель вынужден  уродовать  новое  жилье
безобразной мебелью.  Он  покупает  низкорослые  ширмы,  которые  ничего  не
заслоняют,  но  зато  ежеминутно  падают.  Он  везет  на  извозчике  гадкий,
рассыхающийся уже по дороге комодик с жестяными  ручками.  Письменные  столы
изготовляются  или  только  канцелярские,  сверхъестественно  скучные,   или
крохотные дамские, больше всего пригодные для маникюрши. Обыкновенных  полок
для книг достать нельзя. Их не делают. Но зато есть полочки, предназначенные
для предметов, которые должны украшать жилье.
     Вот, кстати, эти предметы искусства:
     1. Гипсовая статуэтка "Купающаяся трактористка" (при бабушке эта  штука
называлась "Утренняя нега").
     2. Толстолицый немецкий пастушок, вымазанный линючими красками. Гипс.
     3. Кудреватый молодой  человек  с  хулиганской  физиономией  играет  на
гармонике. Гипс.
     4. Пепельница с фигурками (луженный чугун):
     а) охотник, стреляющий уток;
     б) бегущая собака;
     в) лошадиная морда.
     5. Чернильный прибор, могучий агрегат, сооруженный из уральского камня,
гранитов,  хрусталя,  меди,  никеля  и  высококачественных   сталей.   Имеет
название:  "Мы  кузнецы,  и  дух  наш  молод".  Лучший  подарок   уезжающему
начальнику. Цена - 625 рублей 75 копеек.
     И когда слышатся робкие протестующие голоса, начальники  древтрестов  и
командующие статуэтками и чернильными приборами отчаянно вопят:
     - Вы не знаете потребителя! Вы не знаете  условий  рынка!  Рынок  этого
требует!
     А  кричат  они   потому,   что   привыкли   работать   на   стандартную
дореволюционную старуху, законодательницу сухаревских вкусов и мод.
     И в силу этой пошлейшей инерции новому человеку приходится  жить  среди
свежепостроенных бабушкиных мебелей и украшений,




     Горю - и не сгораю. - Впервые опубликован в журнале "Крокодил", 1932, э
10. Подпись: Ф.Толстоевский.
     Печатается по тексту  Собрания  сочинений  в  четырех  томах,  т.  III,
"Советский писатель", М. 1939. В этом издании и в сборнике  "Как  создавался
Робинзон", "Советский писатель", М. 1935, фельетон датирован 1931 годом.




     Заказчик хочет быть красивым.
     От портного он требует, чтобы брюки ниспадали широкими мягкими трубами.
От парикмахера он добивается такой распланировки волос, чтобы лысина как  бы
вовсе не существовала в природе. От писателя  он  ждет  жизненной  правды  в
разрезе здорового оптимизма.
     Таков заказчик.
     Ему очень хочется быть красивым. Он мучится.
     - Кто отобразит сахароварение в художественной литературе? -  задумчиво
говорит сахарный командующий. - О цементе есть роман,  о  чугуне  пишут  без
конца, даже о судаках есть какая-то пьеса в разрезе здорового оптимизма, а о
сахароварении, кроме специальных брошюр, - ни  слова.  Пора,  пора  включить
писателей в сахароваренческие проблемы.
     Секретарю поручают подработать вопрос и в двадцать четыре часа  (иногда
в сорок восемь) мобилизовать писательскую общественность.
     - Я полагаю, - сообщает  секретарь,  -  что  нам  надо  идти  по  линии
товарищеского ужина. Форма обычная. Дорогой  товарищ...  то  да  се...  ваше
присутствие необходимо.
     Решают пойти именно  по  этой  линии,  тем  более  что  сахар  свой,  а
остальные элементы ужина можно  добыть  при  помощи  натурального  обмена  с
другими учреждениями.
     Список приглашенных составляется тут же.
     - Значит, так: Алексей Толстой, Гладков, Сейфуллина, потом на Л...  ну,
который "Сотьсаранчуки"... да, Леонов. Еще  Олеша,  он  это  здорово  умеет.
Парочку из пролетарских поглавнее, Фадеева и Афиногенова на  предмет  пьесы.
Для смеха можно Зощенко, пусть сочинит чего-нибудь вроде "Аристократки",  но
в разрезе сахарной свеклы. Хорошо бы еще критика вовлечь. Они пусть пишут, а
он их пусть тут на месте критикует.
     - И подводит базу.
     - Да, и, конечно, базу. Пишите какого-нибудь критика. Явка обязательна.
     И вот плетется курьерша с брезентовой разносной книгой. И солнце светит
ей в стриженый затылок. И весна на дворе. И все хорошо.
     Еще  немножко  -  и  загадочный  процесс  сахароварения  будет  наконец
отображен в художественной литературе.
     Но на земле нет счастья. Вечером  выясняется,  что  произошел  тяжелый,
непонятный прорыв.
     Стоит длинный  стол,  на  столе  -  тарелочки,  вокзальные  графинчики,
бутерброды, незаконно  добытые  при  помощи  натурального  обмена,  семейные
котлеты и пирожные.
     Все есть. А писателей нет. Не пришли. Подло обманули.  Дезертировали  с
фронта сахароварения.
     Секретарь корчится  под  уничтожающими  взглядами  начальства.  Мерцают
бутерброды с засохшим сыром. Ах, как плохо!
     - Кто ж так делает? - неожиданно говорит заведующий хозяйством. - Кто ж
так мобилизует творческий актив? Вы сколько человек пригласили? Тридцать?  И
никто не пришел? Значит, нужно пригласить триста. И придет  человек  десять.
Как раз то, что нам нужно. А бутерброды можно спрыснуть кипятком. Будут  как
живые.
     - Позвольте, откуда же взять триста? Разве есть так много... художников
слова?
     - Ого!  Вы  не  знаете,  что  делается!  Один  горком  писателей  может
выставить три тысячи сабель! А Всеросскомдрам? А малые формы? Это же Золотая
орда! Нашествие  Батыя!  А  Дом  самодеятельности  имени  Крупской?  Это  же
неиссякаемый источник творческой энергии! Они вам все чисто отобразят. Идите
прямо в Дом Герцена и кройте приглашения по алфавиту.  А  о  бутербродах  не
беспокоитесь. Подадим как новенькие.
     Так и делают. Искусство требует жертв.
     На этот раз в  уютном  конференц-зале  сахарного  заведения  становится
довольно людно. Правда, Алексей Толстой, Фадеев и многие другие опять  подло
обманули, но все-таки кое-кто пришел. Имен  что-то  не  видно,  но  все-таки
имеется здоровяк в капитанской форме  с  золотыми  шевронами.  Да  и  другие
как-то вызывают доверие. Они еще не очень знаменитые, но среди них есть один
в пенсне, - как видно, писатель чеховского толка.
     В общем, можно начинать прения.
     - Вот вы тут сидите и ни черта не делаете, - сразу начинает здоровяк  в
капитанской форме, - а  между  тем  происходят  события  огромной  важности.
Мейерхольд сползает в мелкобуржуазное болото!  Если  я  человек  живой,  так
сказать, сделанный из мяса, я этого так не оставлю.
     Он говорит долго и убедительно.  Главным  образом  о  Мейерхольде.  Ему
аплодируют.
     - А сахароварение? - робко спрашивает секретарь.
     - Какое к черту сахароварение, - сердится писатель,  -  когда,  с  моей
точки зрения, сейчас главное - это маринизацня литературы!
     И  он  уходит,  злой,  коренастый  и  симпатичный.   Как-то   незаметно
ускользают и другие. Остаются только трое, в том числе  писатель  в  пенсне,
чеховского толка.
     Их мало, но зато это не люди, а клад.
     Они со всем соглашаются. Да. Их интересует сахароварение. Да.  Они  уже
давно мечтали включиться.  Мало  того.  Они  желают  сейчас  же,  немедленно
приступить к разрешению практических вопросов.
     Например:
     а) куда ехать (хорошо бы поюжнее);
     б) сколько за это дадут (вы понимаете, специфика вопроса);
     в) можно ли получить натурой (сахаром, патокой и малясом).
     Это чудные, отзывчивые люди. Уж эти отобразят. Непонятно только,  зачем
им сахар. Впрочем, - может  быть,  они  хотят  получше  изучить  самую,  так
сказать, продукцию. Это интересно. Пусть изучают.
     Писатель чеховского толка требует еще сапоги, теплые кальсоны и пятьсот
штук папирос "Норд". Это уже труднее, но завхоз обещает устроить.
     Они очаровательные люди - Ж.Н. Подпругин, Ал. Благословенный  и  Самуил
Децембер (Новембер).
     Тихо смеясь, они покидают банкетный  зал.  И  в  то  время  как  добрые
сахаровары  обмениваются  впечатлениями,  хвалят  литературу  и  толкуют  об
идеалах, Подпругин, Благословенный и Децембер (Новембер)  катят  в  трамвае.
Держась за ремни и раскачиваясь, они кричат друг другу:
     - Знатная малина!
     - Мировая кормушка!
     - Ну! Кормушка не кормушка, а лежбище глупых тюленей.  Только  и  знай,
что ходи и глуши их гарпуном!
     - Ах, какого маху дал! Можно было сорвать еще бобриковое пальто "реглан
ВЦСПС". Ах, забыл! Ах, дурак! Они бы дали!
     - Глубинный лов я уже отобразил. Отображу и  сахарный  песок.  А  роман
можно назвать "Герои рафинада".
     И все трое смеются журчащим русалочьим смехом. Они  все  понимают.  Это
промышленники, зверобои, гарпунщики.
     Пусть другие кипятятся, говорят о мировоззрении, о методе, о  метафоре,
даже о знаках препинания.  Гарпунщику  все  равно.  Он  сидит  на  очередном
товарищеском ужине в очередном учреждении и, достойно  улыбаясь,  помешивает
ложечкой  чай.  Пусть  литературные  капитаны  говорят  высокие  слова.  Это
размагниченные интеллигенты. Гарпунщик знает  их  хорошо.  Они  поговорят  и
уйдут. А  он  останется.  И,  оставшись,  сразу  приступит  к  практическому
разрешению вопроса. Уж на этот раз он возьмет  "реглан  типа  ВЦСПС"  и  еще
кое-что возьмет. Не дадут маху ни Децембер (Новембер), ни Ж.Н. Подпругин, ни
Ал. Благословенный.
     Осенью они разносят по  учреждениям  свой  литературный  товар.  Больше
всего тут  очерков  ("Герои  водопровода",  "В  боях  за  булку",  "Стальное
корыто", "Социалистическая кварта"). Однако попадаются  и  крупные  полотна:
"Любовь в штреке" (роман, отображающий что-то антрацитное, а может  быть,  и
не  антрацитное),  "Соя  спасла"  (драматическое  действо  в   пяти   актах.
Собственность Института сои), "Веселый колумбарий" (малая форма.  По  заказу
кладбищенского подотдела).
     Чудную, тихую жизнь ведут гарпунщики. Печатают они свой товар  в  таких
недосягаемых  для  общественности  местах,  в  таких  потаенных  бюллетенях,
журналах и балансовых отчетах, что никому никогда не докопаться до "Веселого
колумбария" или "Стального корыта".
     Но есть у гарпунщика слабое место. Сквозь продранный  носок  видна  его
Ахиллесова пята. Ежегодно возникает страшный слух, что из горкома  писателей
будут вычищать всех, кто не напечатался отдельной  книгой.  Тогда  не  будут
приглашать на товарищеские ужины, тогда будет плохо.
     Тут гарпунщик собирает свои разнокалиберные опусы, склеивает их воедино
и, дав общее незатейливое название, везет рукопись на извозчике в ГИХЛ.
     Вокруг рукописи начинается возня. Ее читают, перетаскивают из комнаты в
комнату, над ней кряхтят.
     - Ну что?
     - Ах, - говорит утомленный редактор, - Исбах далеко не Бальзак, но этот
Подпругин такой уже не Бальзак!